Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 21)
Дискуссия та, как и многие другие, проходила в кафе «У Энджи», затесавшемся среди скромных магазинчиков пригорода Таман Тун Доктор Исмаил с его улицами, застроенными симпатичными одинаковыми домами. Инхой открыла это кафе за десять с лишним лет до своего переезда в Шанхай, то было ее первое деловое предприятие, хотя сейчас понятно, что вряд ли оно соответствовало этому статусу. Кафе разместилось неподалеку от городка, в котором Инхой выросла и до сих пор жила, в пятнадцати минутах езды через угодья гольф-клуба, где раньше стеной стояли джунгли. Семья Джастина продала эту землю за несколько лет до азиатского финансового кризиса 97-го года, когда еще был бешеный спрос на недвижимость, и вскоре там появились бархатистое волнообразное поле, спроектированное знаменитым американским гольфистом, клуб в неогреческом стиле и частная дорога под приглядом охранников-непальцев. Конечно, было жаль лишиться густого леса, зато небогатым обитателям красивых окраин стало гораздо проще добираться в центр.
По дороге в кафе Инхой каждый день проезжала мимо небольшого кладбища, где покоилась бабушка Джастина. Участок с семейными захоронениями, исключенный из продажи гольф-клубу, лежал под сенью смоковниц, густые кроны которых служили завесой, оберегающей вычурные надгробия от любопытных взглядов. Иногда Инхой притормаживала, выглядывая следы недавних посещений, но ни разу не видела даже старика-смотрителя или садовника. Однако могилы были ухожены, рощица не замусорена. Все это было в духе семейства Лим – действовать молча, тайком, продуктивно, словно здесь они жили и будут жить всегда. Инхой посмеивалась над маленьким знаком своего все большего вхождения в семью Лим: к прочным отношениям с Дунканом теперь прибавилась и эта ежедневная дань уважения его предкам, словно она уже стала членом семейного клана. Официальной помолвки не было, однако подобный ритуал предвещал бракосочетание в недалеком будущем. Все говорили, они хорошая пара. Правильные корни, правильное образование и все такое прочее. Но они-то знали, что есть еще один важный аспект – правильный характер.
Младший из братьев, Дункан предсказуемо был полной противоположностью Джастина – худенький до субтильности, однако упрямый и норовистый. Он не обладал статью и привлекательностью (в общепринятом понимании) Джастина, но его угловатость вкупе с неизменно взлохмаченной шевелюрой и продуманной небрежностью в одежде выделяли его из толпы. Дункан и Инхой начали встречаться перед самым своим отъездом в Англию, где он поступил в Университетский колледж Лондона, а она – в Лондонскую школу экономики. Дункан изучал философию, социологию и политику – предметы, которые его родители полушутя называли «бесполезными». Молодых людей связывала именно эта бесполезность да еще понимание, что они родом из семей, которые могут позволить себе потворство своим детям, коим предписаны разные роли. Оба знали, что им отведена роль красивой ненадобности.
И потому неустанно доказывали, что они – не просто богатенькие никчемности. Пока их друзья просиживали вечера в студенческом баре, они отправлялись на выступление какого-нибудь неизвестного восточноевропейского писателя по теме вроде «Мысли о красоте в посткоммунистическом раскаянии» или на лекцию о санскритских текстах в Галерее Брунея. Однажды они попали на авторскую читку китайским романистом своего последнего сочинения, в котором было не менее семи сцен анального секса разнополой пары и четыре эпизода садомазохизма, повлекшие горячие дебаты слушателей о существовании в Азии цензуры и ханжества, что, в свою очередь, привело к спору до поздней ночи между Инхой и Дунканом, после чего они сами предались постельным утехам, но в менее разнузданном варианте, нежели упомянутые литературные персонажи, на чем, пофыркивая, сошлись утром.
На втором году учебы они решили вместе записаться на курс политического мышления, который читался в Лондонской школе экономики. На лекциях они держались за руки под столом, формулируя свои взгляды на Милоша, Арона и Сартра, а потом всегда шли в ресторан в Чайнатауне, где ели жареную лапшу и вели споры, отмеченные горячностью под стать их крепнущим отношениям. Дункан, притворяясь циником, утверждал, что индивид необратимо побежден безапелляционной властью, Инхой же, ясноглазая оптимистка, верила в способность человека к духовному возрождению. Искренняя ярость дебатов обладала утешительным свойством – казалось, их страстная тяга друг к другу не иссякнет до самой старости.
На каникулах они, пользуясь Интеррейдом[19], путешествовали, и тяжелые рюкзаки были постоянным напоминанием о независимости и свободе. Отдавая предпочтение молодежным хостелам, пара категорически не селилась в отелях, имевших больше одной звезды, и только однажды, опоздав на пересадку и прибыв в Бордо поздно ночью, за неимением вариантов была вынуждена остановиться в трехзвездочной гостинице, чему Инхой втайне порадовалась, хоть никогда в том не призналась. Повсюду они выискивали интересные авангардистские спектакли или концерты альтернативной музыки и покупали провизию только на местных рынках. Однако к концу учебы они чаще проводили каникулы в Куала-Лумпуре, где Дункан работал в благотворительном фонде для жертв проказы и организовал салон «писателей и мыслителей», собиравшийся раз в неделю. Инхой два дня в неделю волонтерила в приюте для жертв домашнего насилия, в остальное время помогала «Друзьям старого Куала-Лумпура» – обществу, ратовавшему за сохранение исторических зданий.
Простая одежда (джинсы или бриджи, майка с изображением Че Гевары, купленная на развалах в лондонском Кэмдене) и одинаковые стрижки (короткая мальчишеская, с ниспадающей залихватской челкой) превращали их в красивых двойняшек, которым безоговорочно хорошо только в обществе друг друга и которые будут неразлучны во веки веков. Так, во всяком случае, казалось Инхой.
Идея открыть кафе возникла оттого, что литературный салон разросся и стало трудно найти подходящее место для еженедельных собраний. Зачастую к дюжине постоянных участников добавлялись приходящие гости, увеличивая аудиторию до двадцати с лишним человек, каждый из которых желал вслух прочесть свое творение. Встречи проходили на квартирах, однако хотелось иметь такое место, куда можно было бы заглянуть и днем, чтоб поболтать на литературные темы. Пробовали что-нибудь подыскать в окраинном районе Бангсар, но он оттолкнул своей неприкрытой буржуазностью, да еще туда повадились европейцы, считавшие, что общаться с местными – это круто.
И тогда в год окончания учебы Инхой надумала открыть небольшое кафе. Ей четко виделось неброское уютное заведение, в котором подают простые блюда из органических продуктов, выпечку и приличный кофе местных сортов, а вечерами литераторы читают свои произведения и даже, может быть, авторы песен решаются выступить перед понимающей публикой. У Инхой не имелось бизнес-плана, финансовой модели и даже представления, на чем зарабатывать деньги, зато была щедрая ссуда от родителей, которую она клятвенно обещала вернуть, хотя все знали, что при любом раскладе никто ничего не скажет и вся затея будет занесена в графу «жизненный урок».
Понадобилось всего несколько дней, чтобы подыскать идеальный вариант в жилом районе, в то время отнюдь не модном. Помещение, разместившееся между лотерейной лавкой и старой китайской бакалеей, больше года пустовало, а перед тем использовалось как кулинария, торговавшая
По завершении основных ремонтных работ Инхой и Дункан каждый вечер проводили на стройплощадке – скоблили и наващивали потемневшие детали из дерева твердых пород, шпаклевали бетонный пол, смывали цементную пыль со стен. Долго мучились с цветом обоев, но потом решили вообще от них отказаться, посчитав, что серый бетон станет шикарным фоном, выгодно оттеняющим тщательно подобранную мебель (задумывалась искусная мешанина из разномастных столов и стульев в стиле шестидесятых годов, добытых в антикварных лавках, и предметов старой малайзийской обстановки, найденных в бесчисленных кладовых семейства Лим). Спустив тяжелые металлические жалюзи на окнах, они работали в резком свете голых лампочек (бумажные абажуры «ногучи»[21] еще не прибыли), попутно споря, где поставить книжный стеллаж и стойку для газет, усевшись по-турецки на пол, недавно натертый мастикой, они ужинали