Таш Оу – Карта невидимого мира (страница 12)

Фара посмотрела на него и покачала головой:

Нет, Джохан, мама сказала, что нам нельзя об этом говорить. Поехали домой.

Нет, – ответил Джохан. – Куда угодно, только не домой.

Это был молодой, стремительный город, где не хотелось спать, не хотелось останавливаться. Здесь не было прошлого, только настоящее. Вчерашний день оказывался всего лишь сном, прошлая неделя забывалась, последнего месяца вообще не существовало. Все ночи казались одинаковыми. Жизнь начиналась заново в шесть тридцать и шла по кругу, как стрелки часов. Выхода не было. Так здесь было всегда.

5

Телефон перестал звонить как раз в тот момент, когда Маргарет открыла глаза. Трезвонил он уже вечность. Голова болела чудовищно. Маргарет покосилась на часы: девять сорок. Она даже не помнила, когда в последний раз просыпалась так поздно. Превращаюсь в старую белую клушу, подумала она, плетясь в ванную. Было бы неплохо иметь в доме колокольчик, чтобы позвонить в него и вызвать какого-нибудь смуглого полураздетого юношу с парой таблеток аспирина на серебряном подносе. Вчера она задремала в ротанговом кресле в гостиной и проснулась от боли в шее. Сил ей хватило только на то, чтобы доковылять до спальни и рухнуть в постель, не приняв душ, и теперь она вся была в остывшем поту, как будто кожу покрыли тонким слоем влажной краски.

Пока Маргарет одевалась, телефон зазвонил снова. Теперь, когда она проснулась окончательно, в звонке ей почудилась необъяснимая угроза. Она медленно подняла трубку и поднесла ее к уху, но ничего не сказала; она даже почти не дышала. Воцарилась тишина, как будто человек на другом конце провода тоже затаил дыхание, и воздух в комнате стал казаться спертым. В трубке щелкнуло, связь прервалась.

– Наверное, опять что-то с телефонной станцией, – пробормотала Маргарет вслух.

Звук собственного голоса успокоил ее, и она начала напевать себе под нос бессмысленную мелодию, игравшую накануне вечером в «Яве». Откуда-то она знала, что телефон зазвонит снова, и на этот раз она не будет такой трусихой. Уже одетая, чувствуя, что головная боль стала скорее тупой, чем пронзительной, она потянулась к трубке, как только раздалась резкая трель.

– Да что ж… вы хотели? – громко спросила она, бросая вызов таинственному собеседнику.

Последовала пауза длиной в полсекунды.

– Маргарет? – Голос Дина звучал робко, почти испуганно.

– Да, это я. Привет, Дин. Это ты пытался дозвониться до меня раньше? Пару минут назад?

– Э-э, нет, – сказал он. – У вас все в порядке?

– Конечно. – Маргарет сунула ноги в туфли. Она была уверена, что звонил именно он, иначе и быть не могло. – Ты уже оправился от вчерашнего ужаса?

– Вообще, было даже интересно, я думал об этом по дороге домой. Я рад, что вы взяли меня с собой. Может, как-нибудь повторим.

– Конечно. Может быть.

– У вас точно все хорошо?

– А почему должно быть плохо-то?

– Ну, просто вы всегда очень пунктуальны. Обычно вы приходите раньше меня, вот я и решил позвонить и узнать, все ли в порядке.

– И что, по-твоему, могло со мной случиться? Думаешь, я пала жертвой похотливого таксиста? Просто проспала, вот и все.

Дин некоторое время молчал. Маргарет представила себе его непроницаемую улыбку.

– Ну ладно, – спокойно сказал он, – тогда, наверное, еще увидимся.

– Да, наверное.

Она с громким стуком бросила трубку на рычаг и прошла в гостиную. Стол из искусственного зеленого мрамора с прожилками был наполовину завален бумажками и фотографиями. Маргарет не потрудилась сложить их обратно в коробку, стоявшую на полу возле низкого плетеного кресла. Вчера, вернувшись с отяжелевшей от выпитого головой, она захотела посмотреть на эти старые снимки. Она не доставала их очень давно и даже не сразу вспомнила, где находится коробка. Та нашлась в маленькой кладовке, куда Маргарет относила все, чем не пользовалась ежедневно, так что вещи накапливались там слоями. И вот, проводя археологические раскопки собственной жизни, она обнаружила, что коробка – редкий палеонтологический образец, след подросткового периода – погребена под старыми учебниками времен колледжа и лежит на крышке (ну, почти на крышке) другой коробки с надписью «Детство в Новой Гвинее». Однажды отправленные в кладовку вещи редко из нее возвращались; на корешках книг откладывали яйца гекконы, а в коробки заползали умирать мыши. Маргарет понятия не имела, почему провела добрых полтора часа на четвереньках, с трудом удерживая фонарик между подбородком и плечом, чтобы извлечь эту коробку из могилы воспоминаний. Она рассматривала фотографии до глубокой ночи, пока не замолчали даже мотороллеры, собаки и радио. Она с удивлением отметила, что практически не изменилась, и даже обрадовалась, когда узнала себя на снимках. Конечно, она постарела, но сходство между пятнадцатилетней Маргарет и Маргарет, разменявшей пятый десяток, было очевидным: худощавая подростковая фигура, жилистые руки, аккуратно убранные со лба волосы, вызывающе поднятый подбородок, своенравная улыбка. Все та же Маргарет.

Она гадала, узнала бы других людей на фотографиях, если бы встретила их сегодня. Отца, когда он лежал на смертном одре, она совсем не узнала. Она тогда прилетела в Нью-Йорк и ехала на север штата сквозь начинающуюся снежную бурю, греясь только памятью о джакартской жаре, чтобы побыть с отцом. Он лежал в провонявшей дезинфекцией палате в доме престарелых на окраине Итаки, бледное, бесцветное лицо было испещрено пятнами. Редкие пряди отросших волос облепляли покрытую струпьями голову, как нити тонкого белого шелка. Он выглядел как обычный старик, такой же, как те, что играли в карты в холле. Ему едва исполнилось шестьдесят, но рак взял над ним верх.

Когда отец улыбнулся, Маргарет почувствовала ужасную боль в груди; раньше она никогда не думала, что горе может ощущаться физически. В этой короткой слабой улыбке она узнала отца, того самого, чей образ всегда хранила в воображении. И она обрадовалась, когда он закрыл глаза, потому что в тот момент он снова стал стариком, который был ей чужим и чья боль тоже была ей чужда.

Здесь, на фотографиях, он был таким, каким помнила его Маргарет, – худощавый и загорелый, босой, в саронге; он зачастую оставался на заднем плане, уступая место жене. Свою мать Маргарет не видела десять лет и не была уверена, что узнает ее сейчас.

Она сложила все фотографии, кроме одной, обратно в коробку и прибрала на столе. Потом взяла газетную статью, которую дал ей Билл Шнайдер, и еще раз рассмотрела снимок под лупой. Это не помогло. Картинка только стала более расплывчатой, и зернистая муть не давала никаких подсказок. В толпе из двадцати индонезийцев был один белый мужчина, в этом сомневаться не приходилось. Они находились в тюремной камере или в дальнем конце темной комнаты. Вспышка фотоаппарата застала некоторых врасплох, они растерянно смотрели прямо в объектив, приоткрыв рты. Остальные сидели скрестив ноги и свесив головы на грудь. На заднем плане – одинокий белый человек, привалившись спиной к стене и повернув голову так, будто рассматривал что-то у себя на ноге. Маргарет долго вглядывалась в небольшую видимую часть его шеи, словно это был фрагмент драгоценной мозаики; легкий изгиб слишком хорошо узнаваем – или ей просто чудится? Она просидела чуть ли не всю ночь, сличая газетный снимок со старыми фотографиями, но так и не смогла прийти к однозначному выводу.

Когда она наконец вышла под пыльные солнечные лучи, на улицах уже вовсю кипела жизнь. Канавы в тенистых переулках возле ее дома больше не были переполнены, там поблескивали мелкие лужицы маслянистой воды, перемежаемые кучами мусора, который не давал воде уходить и медленно гнил на жаре. Пара облезлых собак вяло рылась в поросшей травой горе консервных банок и пустых мешков, пока Маргарет шла мимо магазинов с опущенными бамбуковыми жалюзи. Сто пятьдесят лет назад, когда голландская Батавия переживала свой расцвет, в этих лавках продавались специи, чаи и древесные эфирные масла, предназначенные для отправки в Европу, где цены на них достигали немыслимых высот; это был порт, распаляющий безумные европейские фантазии до предела, но теперь от былой славы Старой Джакарты не осталось и следа. В узких улочках больше не звучало эхо голосов преуспевающих торговцев, звон золотых монет утих сто лет назад. Даже на юге, в так называемой Новой Джакарте, Маргарет видела только упадок. Она была свидетельницей того, как этот город рос: простые, функциональные здания, возведенные словно за одну ночь, тянулись ровными рядами, как посевы на полях, кое-где они сменялись анклавами богатых районов, где дороги внезапно расширялись, а за высокими бетонными оградами прятались огромные особняки в западном стиле, так что видна была только яркая псевдотосканская черепица. Здесь все очень быстро ветшает, подумала Маргарет, Джакарта рано или поздно затягивает в свое склизкое месиво, и новые постройки начинают казаться старыми. На гладких бетонных поверхностях разросся мох, солнце и дождь разъели металл и камень, придавая им грязный вид. В этом городе Маргарет не покидало ощущение, что она в трущобах.

Спотыкаясь об остатки булыжной мостовой, она вышла на площадь, обрамленную последними величественными зданиями Старой Батавии. Остановила джип-такси перед портиком некогда красивой, а теперь почти заброшенной ратуши, привлекая внимание компании солдат, сгрудившихся в тени деревянного навеса и куривших кретек. «Простите, сигарет не найдется?» – без особого энтузиазма крикнул один из них, словно предвидя, что Маргарет отрицательно покачает головой. Она знала, что он предпочел бы «Мальборо» или «Кэмел», настоящие сигареты, а не дешевый кретек, которым им с друзьями приходилось довольствоваться. Еще недавно Маргарет всегда носила с собой пачку «Лаки страйк». Американскими сигаретами можно было подкупить кого угодно. Человек – удивительное животное, думала она, даже в голодные времена он скорее выберет предмет роскоши, чем мешок риса. Трубочка табака, сдобренного ядовитыми химикатами, стоила дороже, чем еда для ребенка, потому-то у нее и были с собой сигареты, но теперь их стало очень трудно купить, они слишком подорожали даже для иностранки.