Таш Эниклис – Ворон и Жрица (страница 5)
Но Вещий Лес, чьим биением сердца она теперь была, не терпел праздных раздумий. Он требовал расплаты за срыв ежедневного ритуала восстановления Жизни.
Воздух стал тягучим и загудел низким, недовольным бормотанием, что исходил от самой почвы, от корней, от стволов древних деревьев. Земля у подножия ближайшего дуба, исполина, что помнил еще первые зори мира, вздыбилась.
Из разлома вытек Веледар, Дух Леса. Леший и первый помощник Велеса. Его тело представляло собой переплетения уплотненного утреннего тумана, старой, потрескавшейся коры и лучей света, что с трудом пробивались сквозь ядовито-зеленый полог. Его фигура сейчас была лишена четких очертаний и колыхалась, как марево. Но глаза… На их месте горели две сухих гнилушки, вложенные в древесный овал, и светились мутно-болотным равнодушным мерцанием.
– Леса не питаются сожалениями, Дитя, – прозвучал его скрипучий голос. – Лес питается силой. Твоя скверна отравляет корни. Исправь. Начни с того, кто… звенит.
Его слова падали на нее, как тяжелые капли смолы, обжигая сильнее, чем провалившийся ритуал.
– Я не смогла… – надрывно начала она, но голос сорвался, став низким и насмешливым. – Он… напомнил, что у меня когда-то было лицо. А не только глаза для слез. Неудобно, да?
– Он – тень, – бесстрастно прервал ее Веледар, и его глаза вспыхнули ярче. А она тотчас пожалела о своем неповиновении. – А ты… ткань Жизни. Из нее соткана плоть мира. Из твоих слез – его росы. Твоя обязанность – плакать.
Леший не двигался, но его присутствие сдавило Лели грудь, выжимая из легких последний воздух.
– Обновление клятвы состоится через две луны, когда она станет полной. У Родника Звенящих Капель, что знает песни утонувших дев. Его воды помнят всех, кто отдал себя Лесу. Там твои слезы укрепят Границу. Смоют скверну. Станут щитом. Не я прошу. Такова воля Велеса. Такова цена жизни Вещего Леса… и твоей тоже.
И тут в его привычно холодном и неоспоримом голосе впервые прозвучало сожаление. Он не хотел мучить Лели, но вынужден был это делать. Каждый раз, приходя сюда, он вспоминал про ночь у Плакун-камня – когда Велес прошептал ему: «Если ты скажешь – Явь погибнет. Если промолчишь – спасется». А Жрица стояла, не зная, что все давно уже решено.
– Или Лес возьмет свое… силой. А я не смогу больше удержать его от жестокости. Воля Леса – есть воля Велеса, Дитя.
Он не стал ждать ее ответа, мольбы или клятв. Его форма, едва обретшая подобие, вдруг взорвалась изнутри роем бледных, утробных светлячков. Они вспыхнули на мгновение, ослепительно-изумрудные, и тут же погасли, падая на влажную землю черными, жирными точками.
Лели осталась одна. Гул Вещего Леса стих, но оставался с ней теперь всегда, внутри. На лодыжках, где корни Древа-Прадеда впились в ее плоть, синеватые синяки пульсировали в такт отчаянному, пойманному в ловушку сердцу. Вещий Лес потребовал свою дань. И она знала – слез больше не осталось. А Лес все равно заберет то, что ему причитается. Всегда.
Приказ Веледара был неумолим. «Исправь скверну». Слова эти жужжали в ее ушах, не давая ни секунды покоя. Она стояла, вцепившись пальцами в кору ближайшего дерева, чувствуя, как под ладонью пульсирует дикая жизнь Вещего Леса. Жизнь, которую она должна была лелеять, а теперь лишь отравляла. В Ручье Истинных Снов, Живой Воды, заходился звенящим воем Водовик.
Она повернулась и пошла. Не потому, что хотела, просто не могла остаться. Ноги сами понесли по знакомой, но каждый раз новой тропе, что вилась меж стволов, как серебряная змея. Два быстрых шага – один медленный. Ритм ее личного заклинания, ее тюремной литургии.
С каждым шагом она чувствовала, как с души осыпается шелуха недавнего унижения, обнажая старую, незаживающую рану. Нужно было дойти до Ручья и увидеть в его водах то, что она когда-то значила. Свой истинный облик, прежде чем скверна окончательно съест ее изнутри, как та плесень, что разъедала Водовика.
И все же, подходя к тому месту, где воздух начинал звенеть, а свет становился густым и золотистым, ее охватывала знакомая дрожь. Предвкушение агонии. Она знала, что будет больно. Помнило об этом и ее тело, сжимаясь в ожидании удара. Но теплилась и странная, извращенная надежда. Быть может, эти терзания – единственное, что осталось в ней от настоящей Жрицы? Быть может, сдирая эту рану снова и снова, она вырежет из себя ту гниль, что поселил в ней плен?
И вот перед ней открылся Ручей Истинных Снов. Его воды, густые, как расплавленное золото и мед, переливались, перелистывая страницы вечности. Шепот тысячелетия смешивался здесь в один великий, безмолвный гул. Лели, затаив дыхание, подошла к самому краю и заглянула на дно.
И увидела настоящую себя. Тот самый истинный сон. Девушку в сияющих белых одеждах, с распущенными волосами цвета спелой пшеницы, с глазами, полными того же чистого, бездонного света, что и воды Ручья Живой Воды. Та Лели смеялась, и этот звук, недосягаемый, как эхо из забытого рая, отозвался в груди ледяной пустотой.
На одно мгновение, короткое, как вздох, она почувствовала призрачную, ядовитую надежду. А что, если… Нет. Она мысленно произнесла это слово с такой силой, что образ в воде померк. Надежда была опаснее всего. Она размягчала душу, делала ее уязвимой. Боль была надежнее. Боль была ее домом. Она пришла подтвердить свою сущность, а Ручей показал ей, насколько безвозвратно она ее утратила.
И тогда, сквозь слезы, застилавшие видение ее потерянного «я», она увидела другое. На мелководье, оскверняя совершенство золотистых вод, бился Водовик. Его тело, сотканное из чистой воды, пенящихся водоворотов и сплетения гибких речных ветвей, было обезображено. На боку, чуть ниже того места, где у существа должно биться сердце, расползалось черное, вязкое пятно. «Ржавое прикосновение» Нави, плесень, что шевелилась и пульсировала, впиваясь в чистую магию духа, словно пиявка. С каждым ее движением Водовик тихо стонал, едва слышно звеня. Эта язва пожирала его. Скверна.
Движимая теперь лишь слепой силой привычки и необходимостью искупить свою ошибку, она вошла в воду, не замечая холода. Ритуал начался. Пальцы коснулись раны, искажая и без того поруганный истинный сон Водовика. Он вздрогнул, и вода вокруг существа помутнела.
Лели закрыла глаза, пытаясь найти внутри себя тот чистый родник сострадания, что когда-то бил в ней ключом. Но нашла лишь сухую, растрескавшуюся пустыню, полную теней и эха чужих стонов. Она направила в рану то, что у нее было – собственную искалеченную боль.
И Вещий Лес ответил. Но не так, как обычно. Вместо того чтобы черная плесень растворилась, уступая место свежей, светящейся ткани, поверхность раны вдруг вздулась и пошла пузырями. Из-под шевелящейся массы, с влажным хрустом, проросло нечто новое. Бледные, слепые стебли, лишенные листьев, уродливые и быстрые. Они тянулись к серому небу.
Водовик закричал от боли. Жрица не отшатнулась. Ее лицо не дрогнуло. Лишь в глазах промелькнула тень глубокой усталости.
Из складок платья она извлекла серп. Его изогнутое лезвие мерцало тусклым светом, а по обуху вплетались веточки омелы. Без колебаний, одним точным движением, она срезала у основания все стебли.
Она поднесла руку к ране и с силой сжала кулак. Из глаз, ведомые ее волей, покатились слезы, но почти маслянистые. Они падали на черную, обнаженную рану, и там, где касались плоти, раздавалось шипение. Она прижигала рану живительной силой. Он бился в немой агонии, но язва спекалась под ее слезами в твердую корку.
Когда все было кончено, и Водовик затих, Лели стояла над ним. Она выполнила приказ. Попыталась исцелиться и прошла через боль.
Но осталась ни с чем. Кроме тихого, горького понимания, что ее истинный сон теперь навсегда отравлен тем, кем она стала. И следующее посещение Ручья Истинных Снов будет еще больнее.
Она вцепилась ногтями в лозу на плече, пытаясь сорвать ее – хоть одну нить! – хоть каплю свободы! Но та не поддалась. Напротив, впилась глубже в плоть, царапнув кость. Из раны сочилась смола. И в ней отражалось лицо… Ярина. Лес не позволял ей отречься. Потому что ее боль держала его целым.
Она ощущала не власть Жрицы, а – унижение палача, которого заставляют казнить самого себя. Внутри Лели звучал голос, который она загнала в самый темный угол: «Это не милосердие. Это рабство… И я сама выбрала это».
Внезапно она почувствовала призыв. Давление, возникшее в том месте, где когда-то бился источник ее магии. Оно требовало присутствия. Постоянный шепот Ручья на мгновение смолк, поглощенный гнетущим безмолвием, что исходило из глубин Вещего Леса.
Лели подняла голову. Взгляд сам собой устремился в сторону, где за вековыми соснами чернел проход меж двух исполинских, сросшихся стволов – Врата Безмолвия, ведущие в Тихую Рань. Круг Безликих Камней. Она не видела его отсюда, но знала. Искажение обряда с Водовиком не осталось незамеченным. Ее «скверна» достигла тех, кто старше песен и легенд.