Таш Эниклис – Ворон и Жрица (страница 2)
Глава 1
Его память здесь всегда была черной. Изначальной, утробной чернотой, что существовала еще до света, до звука, до того, как кровь, алая и стыдливая, научилась быть теплой. Ярин помнил это. Он носил эту тьму в себе. Она казалась тяжелее любого камня.
Пальцы, бледные и холодные, как лунный свет в Ночь Мертвых, скользнули по свитку. Материал был тоньше лепестка и прочнее стали – кожа нерожденного Сновизверя, существа, познавшего лишь эхо жизни в снах своей матери. Под прикосновением Ярина на пергаменте выступал лед – хрупкие, ядовитые узоры, похожие на застывшие вопли, на последний выдох, закованный в вечность.
Едва он коснулся свертка, ледяные рисунки закипели. Вместо ритуальных формул перед ним вспыхнул яркий образ.
Мертвоцветы на мгновение погасли и снова засветились. Он отдернул руку, как от огня. Это было неправдой. Ложь. В тот день они ссорились. Он помнил горечь ее слов, соль ее слез. Эта память была его крестом, когда Ярин с невероятным усилием выжигал ее. И ярость стала щитом. А это… это было пьянящим ядом.
И все же на миг запах меда казался подлинным, осязаемым – сладкий призрак, проступивший сквозь пласт истины.
«Она всегда презирала тебя», – послышалось в хоре Шепотунов. Или Скорбогласов, как предпочитала их величать Хозяйка Нави Морана.
Этот голос он раньше никогда не слышал. Тихий, вкрадчивый, звучащий изнутри.
«С самого начала. Ты был ее забавой, пленником летних капризов. Она смеялась над тобой, пока ты не поверил в ее любовь».
Неожиданно повеяло гниющими лилиями. Ярин сжал свиток с такой силой, что лед треснул, а кожаный свиток рассыпался в труху. Магия Забвения, послушная его ярости, выжгла отчет старого волхва дотла. Но это не принесло облегчения. Его память, единственная святыня, была осквернена. В Царстве Мораны, где каждая секунда высечена в камне, проявилась Ложь.
Он отшатнулся от стеллажа, прислонившись к стене. С силой стиснул зубы, сдерживая слезы гнева. Сейчас он в минуте от потери контроля над собой. Но нельзя. Ярин глубоко вдохнул, прикрыл глаза в попытке удержаться от срыва и ненавидящим взглядом прошелся по пространству вокруг себя. Первый порыв ярости, жгучий и живой, прошел, оставив после себя лишь пепел. Внутри все затихло и опустошилось. Даже ненависть казалась сейчас слишком утомительной. Он просто стоял, чувствуя, как пустота заполняет изнутри, вымораживая все до дна. Пусть шепчут. Пусть вспоминают. Все это – просто фон. Шум, в котором в последние века стало чуть больше эха. Словно кто-то ставит тихую точку в конце каждой забытой фразы.
Чертоги Забвенных Летописей. Не склеп даже, а утроба мира, его окаменевшая, забытая совесть. Своды здесь были не из камня, а из черного льда, вмерзшего в плоть небытия. Они впитывали свет одиноких факелов, не отражая его, а пожирая. Вечный полумрак был густым и звучным. Здесь хранились не просто шепоты тысяч душ, а соль их слез, шелест ресниц в последнем миге перед Забвением, жаркая тяжесть первого поцелуя, вонь страха и обманчиво-сладкий дух предательства.
Он люто ненавидел свой долг, эту работу и служение Моране. Презирал ее с той смиренной яростью, с какой старик не переносит приближающийся финал собственной давно надоевшей ему повести. Но больше всего он терпеть не мог Скорбогласов.
Духи-писцы витали в зале, бледные, расплывчатые, с едва различимыми формами. Их рты, вернее, то, что когда-то являлось таковым, были заштопаны серебряными нитями Молчания, иглы для которых охлаждались в слезах ангелов. Но заклятье не могло остановить мерзкого звукового потока. Их слова, лишенные голоса, сочились прямо в сознание, вливаясь в самое нутро ощущением холодного и липкого гноя.
И они все время бормотали. Без умолку. Осколки чужих восторгов, воплей и агоний впивались в мозг Ярина зазубренными краями. Порой в их хоре проскальзывали обрывки, которые не стыковались сами с собой – клочки одного воспоминания звучали в двух разных тональностях, словно душа, рассказывающая одну и ту же историю с разной болью. Иногда ему хотелось не заткнуть уши, а раствориться в этом шуме, стать таким же безразличным эхом.
«Малиновый пирог на именины, и солнце в каплях варенья на ее губах…» – доносилось до сознания.
Обжигающее тепло на мгновение пронзило его холодную грудь, и снова почувствовался запах гниющих лилий.
«Пахло дегтем и сеном… А как отец смеялся, подбрасывая меня к небу… Такое синее, что больно смотреть…»
Ярин поморщился и тряхнул головой, надеясь чуть заглушить обрывки воспоминаний душ, что вытекали сейчас из Скорбогласов. Хотя точно знал, что это не могло помочь.
«Она изменила мне с самой осенью. Я видел, как она смотрела на увядающие клены. В ее глазах горел тот же огонь, что и в их листве…»
И сразу за этим – лишь ледяной ветер ревности, скребущий по душе.
Противный хор, шум безумия, симфония из тысячи расстроенных лютен, играющих каждая свою похоронную песнь. И Ярин, склонившись над свитком, покорно слушал. И записывал. Он хоронил все эти отсветы прошлого в черноте Забвения.
Свет исходил от мертвосветов, подобие грибов, пульсирующих тусклым, призрачным сиянием, что был скорее пародией на жизнь, нежели ее отсветом. Они росли на стенах, высасывая влагу из самого льда и памяти. Их шляпки, полупрозрачные и студенистые, колыхались в такт несуществующему ветру, отбрасывая на пол колышущиеся тени.
Новый приказ пришел так, как и все от Мораны – как смена времени года, как наступление ночи. Неотвратимо и безмолвно. Если бы он поступил в свитке, его можно было бы сжечь в чаше с курениями, дабы дым унес слова прочь. Но он все равно не сделал бы этого. Долг не позволял непослушания.
Он погрузился в свое вечное, ненавистное исполнение, в плетение словесных саванов для мертвых душ, когда воздух в Чертогах Забвенных Летописей сгустился и застыл. Даже Шепотуны смолкли и с благоговейным ужасом взирали друг на друга. Их зашитые рты замерли в немом крике. Холод вдруг стал острым и колющим.
– Найди память об «Обряде Костяного Яблока», – прогремело в тишине.
Повеление, отпечатавшееся на подкорке его бытия. Очередная бессмысленная кара. Осколок какого-то забытого, порочного ритуала, в котором смешались плоть, кость и магия. Столь темная, что даже лед склепа не желал ее хранить. Прихоть божества, для которого время было лишь рекой с множеством русел, а души – галькой под ногами. Найти иглу в стоге сена из криков и шепотов.
Слова, как всегда, были неоспоримы. Но на этот раз в их ледяном эхе дрогнула едва уловимая фальшь, словно кто-то повторил их тут же с неправильным ударением. Ярин счел это игрой уставшего разума.
Моране, в ее бесконечной, извращенной мудрости потребовался именно этот грех, эта конкретная боль, чтобы… Зачем? Укрепить свою власть? Напомнить кому-то о бренности? Или просто развлечься, наблюдая, как он послушно ковыряется в гноящихся ранах мироздания, брезгливо морщась.
Слова Богини Смерти еще висели в воздухе приговором, тяжелые и неоспоримые. Ярин не вздохнул, не сжал кулаков. Он лишь опустил голову, и тень от капюшона поглотила его лицо. Он протянул руку, орудие пытки, ставшее продолжением Воли Богини Нави. Перчатка из вороньих перьев, черных, как смоль, казалась холоднее льда. Каждое перо было вытянуто и закалено в пепле сожженных грез, а застежки, тонкие, как паутина, впивались в его запястье крошечными жалами, пьющими оставшуюся еще жизнь души. Под чарами Мораны его пальцы ощущали суть памяти – ее боль, ее восторг, ее стыд.
И сквозь эту призму иногда, редко, просачивалось иное – отголосок самой Владычицы: холодное, ясное, абсолютно безысходное знание, что самая сладкая боль – та, которую наносишь себе сам, чтобы не чувствовать другую, куда более страшную. Знание, от которого даже лед Чертогов мог бы заплакать, будь у него глаза.
Он погрузил ладонь в ледяную рябь архива. Пространство вокруг поплыло. Тени на сводах зашевелились, и шепоты стали громче, настойчивее, словно приманенные теплом его ненависти. Ему предстояло найти тот единственный миг, тот узел из страха и кости, что звался Обрядом. Он знал, когда найдет, эта память обожжет, как пламя огня. И он снова увидит все – и почему здесь, и почему черное – это единственный цвет, который ему не изменит.
Внезапно тишину чертогов разрезало влажное, отрывистое шлепанье. Из-за свода, сложенного из теней, выполз Забвенник, Страж Порога. Его тело было слеплено из глины, взятой со дна Ручья Забвения. По нему непрерывно стекала мутная влага, оставляя за собой мерзлый, скользкий след. Вместо лица – лишь впадина, в которой плавало единственное яйцо крапивника, мертвое и покрытое инеем.
Забвенник что-то держал в своих глиняных лапах. Новая душа, только что доставленная в Чертоги. Она была похожа на клубок дрожащего серого света.
– Ярин, – просквозило сквозь шепот Скорбогласов.
Тот презрительно взглянул на Стража Порога и молча вернулся к архиву. Называть его по имени могла только Морана.
– Помятун, – тотчас исправился Забвеник, понимая, что подобное неуважительное обращение выйдет ему боком. – Принес. Для архива.