Таш Эниклис – Алёнка (страница 11)

– Как знаешь, – Иван пожал плечами, вроде это было неважно. – Но раз уж ты заговорил про сны… Да, они тут у многих бывают. Перед тем как… ну, ты понял. У того журналиста – про женщину с волосами, как мочалка. У участкового – будто по его дому что-то шуршащее ползает. У Степана, охотника, – про болото и пожар.

Он прищурился.

– Но прялка… Прялка – это что-то новое. И мне, честно говоря, от этого не по себе. Потому, что старик Ефим, скорняк, как-то бормотал, что «она» не просто злится, а ткёт новую судьбу для этой деревни. Из наших костей и душ.

В сенях снова что-то упало. На этот раз звук был отчётливым – сухой, короткий щелчок, и свет резко погас. Настала густая темень, впитавшая в себя даже очертания окон. Леонид вздрогнул, беспомощно уставившись в черноту, которая навалилась на него физической тяжестью.

Зрачки его беспомощно и судорожно расширялись, пытаясь поймать хотя бы намёк на свет, но тьма была совершенной, вязкой, как дёготь. В ушах зазвенела нарастающая тишина, в которой затаилось что-то чужое.

– Чёрт! – вырвалось у него.

Послышалось шарканье, мягкий удар о что-то деревянное, тихое ворчание краеведа. Потом – сухой щелчок кресала, и в углу, у печки, родилась маленькая, дрожащая капля огня. Она осветила руку старика, подносящую фитиль к коптилке. Пламя схватилось, выросло, и комната вернулась – но уже другой. Не освещённая яркой лампочкой, а погружённая в тающий, неверный полумрак, где тени колыхались и жили своей жизнью.

– Ничего не поделаешь, – голос Ивана был спокоен, как вода в стоячем болоте. Он поправил стекло лампы, и свет стабилизировался, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие силуэты. – У нас это часто. То ли ветер, то ли… Да кто их знает, эти причины. Привыкли мы.

Он поставил лампу на стол между ними. Жёлтый свет лизал его лицо, делая морщины глубже и превращая пожилого мужчину в старика.

– Часто? – переспросил Леонид.

– Как по расписанию, – Червяков сел, его тень на стене повторила движение, как привязанный великан. – Особенно когда чужие приезжают. Особенно когда кто-то начинает задавать лишние вопросы.

Он посмотрел на Громова поверх пламени.

– Словно сама сеть не выдерживает. Или кто-то… щёлкает выключателем.

Леонид почувствовал, как по коже бегут мурашки. Он посмотрел на чёрный экран своего телефона, нажал на кнопку разблокировки и понял, что сети нет. Ни единой полоски. Полная изоляция.

– Надолго? – спросил он, пытаясь вернуть разговору практичный тон.

Иван пожал плечами. Его тень на стене размахнулась крыльями.

– Кто знает. На час. На ночь. До следующего полнолуния, – он потянулся к заварочному чайнику. – Чай ещё тёплый. В темноте пить – всё равно что. Главное – свет есть.

И в этой простой фразе – «главное, свет есть» – прозвучала целая проповедь о жизни в Бездворье. Этот керосиновый огонёк был не просто источником света, а крепостной стеной. Маленьким, хрупким островком в океане немой, голодной темноты, что притаилась за стенами и смотрела на них теперь через запотевшие стекла сотнями невидимых глаз.

Леонид сидел, как парализованный. Он больше не был уверен ни в чём: ни в том, говорил ли что-то наяву; ни в том, что Иван – сумасшедший. Единственное, что сейчас являлось правдой – это леденящий страх, который медленно заползал в него из щелей этой проклятой избы, словно тот самый шуршащий туман из сна. Он приехал за фактами, а попал в паутину, где даже его собственные мысли и слова ополчились против него.

Он поставил недопитый чай с резким стуком. Звук вышел неожиданно громким в затихшей избе.

– Этот Ефим, – начал он, отчеканивая слова. – Расскажите. Кто он?

Иван, стоя у печи, не обернулся. Спина его в потёртой телогрейке напоминала корягу.

– Скорняк, – коротко бросил он. – Лучший в округе когда-то. Шубы шил, что в стужу хоть в чистом поле ночуй. Теперь шьёт только для себя да для воронья, поди.

– А где он живёт?

– На выселках. За последним покосившимся забором, где тропа в лес теряется. Дом серый, как пепел. Не спутаешь.

– Пойду к нему завтра, – твёрдо заявил Громов, чувствуя прилив решимости. Может, он настоящий свидетель, не замутнённый фольклорными бреднями?

Краевед наконец повернулся. Его лицо было невозмутимо, но в глазах плескалась усталая тревога.

– Не советовал бы. Старик он нелюдимый. С людьми давно дела не имеет. Слово за десять лет не вымолвил, кажется. И характер… того, – он круговым движением пальца у виска обозначил неопределённое безумие. – Может и дубинкой встретить. Считает, что все мы – тени, а он один настоящий.

– Мне надо с ним поговорить, – упёрся Леонид. – Не верю я в ваши легенды. Убийца – человек, а не мифическое Зло. И этот ваш Ефим может что-то знать.

– Тебе надо выжить, – поправил его Червяков, нарочно пропуская предположения о настоящем преступнике. Он помолчал, глядя в окно. – Совсем стемнело. До выселков – добрый час ходу по темноте. А в нашем лесу ночью… не погуляешь. Да и автобус назад только через два дня. Где ж ночевать-то думаешь?

Он перевёл взгляд на Громова, оценивающе, как смотрят на вещь, которую предстоит нести.

– Оставайся тут. На печке место есть. И недели на две, если что, хватит, – краевед сказал это просто, как о деле решённом, но в его голосе был металлический привкус приговора. – Утром, если не передумаешь, скажешь. Провожу до развилки. А там… сам.

Леонид стоял, ощущая, как кольцо возможностей сжимается вокруг него. Бежать было некуда. Оставаться – значило играть в чужую игру с неясными правилами. Но где-то в глубине, под слоем цинизма, шевельнулся старый репортёрский инстинкт. Самый верный способ найти змею – начать переворачивать камни.

– Остаюсь, – коротко кивнул он.

– Так и знал, – безразлично бросил Иван и потушил керосиновую лампу, погружая комнату в кромешную тьму, пахнущую пылью и давними страхами.

Тьма в избе сгустилась, став почти осязаемой. Писатель, всё ещё стоя у стола, чувствовал, как холод проникает через подошвы ботинок.

– А Степан? – спросил он. – Охотник. Что с ним случилось?

Иван не зажёг свет. Его ответ донёсся из угла, где он устраивался на ночь.

– Степан… – в его голосе послышалось что-то вроде уважения, стёртого временем. – Крепкий мужик. Волевой. Медведя из берлоги голыми руками, бывало, выкуривал. Ни чёрта не боялся. Ни Бога, ни лешего. Только лес да ружьё уважал.

Послышался скрип дерева – он садился на лавку.

– А потом нашёл Фёдора. Рыбака нашего местного. Без головы. И… – Иван замолчал, будто подбирал слова, которых не существовало. – И всё. Сломался. Как сухая ветка. Теперь только и твердит про пирамиду. Из голов, понимаешь? Говорит, сложены они там, на «Выгорь-поляне», ровными рядами. Гладкие, белые, словно их… вылизали.

Леонид почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он представил это на секунду – слишком ярко, слишком чётко.

– И где эта пирамида? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Её кто-то видел, кроме него?

– Нет, – ответ Червякова был простым и окончательным, как удар топора. – Никто. Участковый тогда, Петрович, поначалу даже протокол составлять начал. Собрал народ, пошли на ту поляну. Два дня кружили. И… ничего.

– Как ничего? Поляну не нашли?

– Нашли. Да не ту. Степан говорил – земля там чёрная, пепельная, и ничего на ней не растёт. А та, что нашли – обычная. Трава, муравейник. Никакой пирамиды. Ни костей, ни черепов. Ничего. С тех пор все и думают, что Степан спятил. С горя, что ли. Или с похмелья. Он и сам, поди, уже не знает, что видел, а что причудилось.

Леонид стоял в темноте, и его мозг лихорадочно работал. Белая горячка. Галлюцинация. Травматический психоз. Логичные, удобные ярлыки. Но почему-то они не хотели прилипать.

– Значит, сказки, – тихо сказал он, больше для себя. – Всё это – сказки.

Из темноты донёсся тихий, усталый вздох.

– Может, и сказки. Но Степан-то настоящий. И его безумие – настоящее. А Фёдор, которого он нашёл, – и вовсе мёртвый. И головы у него не было. Вот и думай, что сказка, а что быль.

Громов размышлял, что надо бы навестить этого охотника.

– Степан рассказывал мне про колыбельную. Шёпотом. Как будто боялся, что его услышат. Не про ту песню, что бабки у печки поют. Про другую, – раздался полусонный голос краеведа. – «Не ходи в лесную чащу. Волки на куски растащат…» Дальше он не помнил или не хотел говорить. Только твердил, что этот шёпот шёл не с поляны, а из-под земли. Словно сама глина эту песню пела. А Фёдор… будто её слушал. Без головы.

Леонид сидел, не в силах пошевелиться. Детский стишок, исковерканный в погребальную песнь, висел в застоявшемся воздухе избы. Ему почудилось, что из щелей в полу и правда доносится тихий, влажный шёпот, вторивший этим словам.

И в тишине, отягощённой страшной сказкой, он вдруг подумал, что боялся не монстров и не призраков. А того, что через пять минут, через час, через день, его собственный разум начнёт шептать эту же колыбельную. И он не сможет отличить зловещие напевы глины от шёпота собственного мозга.

– Тронулся умом человек, вот и слышал жуть там, где её не было. От увиденного тела обезображенного тронулся, поди.

Наступила тишина, такая густая, что в ушах зазвенело.

– Спи, писатель, – нарушил её Иван. – Утро вечера мудренее. Может, и правда – одни сказки.

Но в его голосе не было ни капли веры в эти слова. Была только тяжёлая, неподвижная уверенность в том, что некоторые сказки могут переломать кости и свести с ума крепких, волевых мужиков. И Леонид, стоя в непроглядной тьме чужого дома, впервые за долгие годы почувствовал, что его логика – хрупкое стёклышко, которое вот-вот треснет под грузом чего-то древнего, тёмного и абсолютно реального.