Таш Эниклис – Алёнка (страница 10)

– Я писатель, Леонид Громов – Лео Взрыв. Может, читали? Или слышали. Хотел бы поговорить о…

– Нечего тут разговаривать. Одни сказки. Уезжайте.

Дверь, тяжёлая, обитая жестью, будто затворяющая не дом, а склеп, поползла закрываться – медленно, с той упрямой решимостью, с какой земля засыпает могилу.

И тогда писатель, не думая, не взвешивая, а действуя наобум, как человек, бросающий последнюю монету в колодец, вложил в свой голос всё, на что был способен: убедительность и понимание.

– Мне сказали, вы когда-то всё это изучали. Смеялись над этим. Как и я.

Дверь остановилась. Так, словно воздух между ними вдруг стал плотным, как ночь в глухом лесу. Леонид не отводил глаз от щели. Там, в полумраке прихожей, мелькнул глаз, уставший, испуганный, как у зверя, загнанного в угол, который знает: дверь – не спасение, а иллюзия.

– Что заставило вас перестать смеяться? – спросил он тихо, почти шёпотом, но слова его ударили в тишину, как камень в болотную гладь.

Показалось, что прошла вечность, прежде чем упала цепочка, с лязгом, резким и мёртвым, как звон цепи на шее у призрака. Дверь приоткрылась шире. Изнутри пахнуло затхлостью, пылью и старостью.

– Заходите, – сказал Червяков. – Только знайте: кто входит сюда со смехом, выходит без языка. А кто входит с вопросом…

Он замолчал, глядя на Леонида так, будто уже видел его череп в пирамиде на поляне.

Громов же ощутил, как по его спине, прямо под футболкой, прополз холодный пот. Фраза прозвучала не как метафора, а как констатация медицинского факта. «Без языка». Он сглотнул, внезапно осознав сухость во рту и хрупкость собственного горла.

– тот остаётся навсегда.

***

Внутри изба казалась не жилой комнатой, а лабиринтом, сотканным из досок, глины и слов, отказавшихся умереть. Книги здесь не стояли, а валились, как обломки рухнувшего храма знания: тома энциклопедий с вырванными страницами; сборники фольклора с полями, исписанными дрожащей рукой; библия с обложкой, обтянутой кожей, цветом похожей на человеческую.

Пальцы Леонида машинально потянулись к корешку одного из фолиантов, но он тут же отдёрнул руку, ощутив на коже липкую, холодную пыль, смешанную с чем-то, напоминающим плесень. Складывалось впечатление, что сама бумага разлагалась, выпуская наружу споры безумия.

Папки, набитые до прорыва, лежали горами, а из их щелей торчали вырезки с заголовками вроде «Случай в Бездворье: массовая истерия или нечто иное?» – статьи, написанные сначала с насмешкой, потом с тревогой, а в конце – с молчанием.

Пожелтевшие газеты шуршали даже без ветра. Годы на них повторялись, как заклинания: 1923, 1946, 1971, 1998. Каждый – с волной исчезновений и жутких находок, с новым слоем молчания, наложенным поверх старого.

Воздух был густым, насыщенным пылью и смыслом, который уже не нужен миру. В нём витал коктейль из тлена, что осел за десятилетия: сушеных трав, развешанных под потолком для аромата и того самого сладковато-тошнотворного запаха гниющей бумаги.

Посреди этого хаоса, на столе лежал ноутбук. Старый. Потрёпанный. С корпусом, покрытым царапинами и экраном, треснувшим по диагонали. Клавиши стёрты до прозрачности, особенно «Enter» и «Delete» Между ними забилась серая труха, похожая на пепел. Громову на мгновение показалось, что это не пыль, а остатки сожжённых слов и мыслей, которые Иван безуспешно пытался стереть.

Компьютер гудел тихо, с перебоями, и выглядел не как техника, а как артефакт, затерявшийся во времени. На экране, в полупрозрачном окне текстового редактора, мигал курсор, белый, одинокий, ждущий слова.

– Колонку пишу, – Червяков мотнул головой в сторону ноутбука, экран которого мерцал в полумраке, как болотный огонёк. – Сегодня свет есть, слава богу. А то третью ночь при свечах сидишь, и кажется, будто тени с потолка вот-вот сползут и начнут тебя за ноги щекотать.

Он был не сумасшедшим, а сломанным скептиком – самым опасным видом свидетеля. Бывший учитель истории, человек, веривший в даты, факты и логику, пока она не плюнула ему в лицо свою изнаночную, кошмарную сторону. Он собирал местные байки, как диковинные ракушки, чтобы посмеяться над ними за рюмкой. А теперь они прорастили в нём зубы и выедали изнутри.

Иван рассказывал, отпивая чай, о том, что здесь творится. Он не пытался запугать, шепча и закатывая глаза, а ровно, почти безразлично делал леденящий душу отчёт, как полковник, докладывающий о потерях в битве, проигранной ещё до её начала.

– Лесной маньяк – это для туристов и дураков, – его голос стал резким. – Как ярлык на чемодане, в котором везут чуму. Настоящее имя тому, что здесь творится – «Каменная Баба» и «Земляной Плач».

Краевед обвёл взглядом комнату, словно боялся, что сами стены подслушают.

– Представь, земля – не просто грязь под ногами. Она… живая. Не по-нашему, конечно. Но она всё чувствует. И если на ней проливают кровь – не в драке, а с жестокостью и попранием – и эту кровь не очистили, не замолили, не вернули ей, матери-сырой земле… она «заболевает». Как гниющая рана. Место становится гнойником на теле Мира.

Он умолк, прислушиваясь. Снаружи, в кромешной тьме, что-то упало с глухим стуком.

– И тогда, – Иван перевёл дыхание. В глазах вспыхнул отблеск того безумия, которое он так тщательно пытался подавить, – Тогда её дух, её… «боль»… начинает рожать. Не детей. Не духов. Она выплёскивает наружу свою тоску и ярость. Рождаются «призорки». Не путай с призраками. Они не из прошлого, а из самой плоти этого места. Они ползут из щелей между мирами, из-под корней проклятых деревьев, из болотной жижи. И у них одна задача – вернуть долг. Восстановить баланс. Ценой наших душ. Как прялка в твоём сне.

Дерево жалобно скрипнуло, когда Леонид поёрзал на стуле, пытаясь скрыть дрожь в руках. Услышанное шокировало, но рационалист в нём цеплялся за соломинку, стараясь казаться равнодушным.

– Откуда вы знаете про сон? – его голос прозвучал резко, почти как обвинение. – Я вам не рассказывал.

Иван отпил чаю, поставил кружку с тихим стуком. Его лицо ничего не выражало.

– Ты не первый, кто приезжает сюда с блокнотом, Громов. Журналист из «Глубинки» был. Умный парень. Энергичный такой. Смеялся над «деревенскими байками». Говорил, раскроет все наши секреты, – краевед мотнул головой в сторону тёмного окна. – Его нашли в лесу. Не обезглавленным. Сердце. Врачи сказали – инфаркт. Молодой, здоровый мужик.

Он помолчал.

– Потом и Петрович… Участковый, Сергей Петрович, тоже ко мне захаживал. Не пил, не подумай. Спрашивал про старые обычаи. Про обереги.

Леонид почувствовал, как его отвлекают от главного.

– При чём тут это? Я спросил про сон.

– А при том, – Иван посмотрел на него прямо, и в его глазах не было ничего, кроме усталой правды. – Когда ты вошёл, то был белее мела. И первое, что пробормотал, ещё на пороге, глядя на печку: «Прялка… Никогда не видел, чтобы из тумана пряли». Явно, про сон.

У Леонида похолодело внутри. Он этого не помнил, только тяжёлую дверь, скрип половиц и запах старого дерева. Неужели он действительно сказал это вслух? Мысленный вихрь в голове закрутился с такой силой, что его чуть не вырвало. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Старый хитрый чёрт! Подслушал. Выследил у порога, как крыса в щели. Подобрал оброненное слово и теперь вертит им, как ножом между рёбер. «Прялка»… Чёрт возьми, мог ли я ляпнуть такое?»

Он лихорадочно пытался перемотать плёнку памяти: шаги по сухой траве, тёмный силуэт избы, дверь, открывающаяся в табачный и плесневый мрак. Лицо старика в проёме. Темнота. Провал. Ничего. Его память, отлаженный за годы расследований инструмент, дала сбой. А мужик-то, похоже, догадался об этой слабости и тыкал в неё пальцем.

«Водит меня за нос. Разводит на суеверия, как последнего деревенского дурака. Сидит тут, попивает чаёк и плетёт свою паутину. А я, Лео Взрыв, вскрывавший души маньяков, сижу и потею от страха перед сказками. Нет. Нет, чёрт подери!»

Громов почувствовал, как жаркая волна стыда и злости поднимается от желудка к горлу. Это была та самая ярость, которую он испытывал к себе после аварии – бессильная и разрушительная.

«Он заставил меня испугаться. Заставил моё сердце колотиться, как у зайца. И всё из-за одного украденного слова, которое я, возможно, и не говорил. В этом вся его сила? В умении подслушать и внушить? Прекрасный розыгрыш для психопата. И я чуть не купился, идиот!»

Он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль.

– Значит, вы полагаетесь на оброненные фразы и сны, Иван Михайлович? – его голос прозвучал жёстко, почти по-хамски. Он намеренно опускал Червякова до уровня шарлатана. – Солидная доказательная база для краеведа. Почти как у гадалки на вокзале.

Леонид ждал ответного выпада, гнева. Но Иван лишь устало потёр переносицу. В этом жесте была такая бесконечная утомлённость всем миром, что ярость писателя вдруг наткнулась на что-то твёрдое и холодное внутри него.

– Доказательства, – тихо повторил краевед, глядя на свои узловатые пальцы. – Они тут не в записных книжках, писатель. Они в земле. Они в тех, кого уже нет. А ты… ты сам только что стал доказательством. Для самого себя. И от этой правды тебе теперь никуда не деться.

– Бред, – выдавил Громов, но голос уже дрогнул. – Я не верю ни единому слову.