Таш Эниклис – Алёнка (страница 13)

– Иван Михайлович, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал невинно и равнодушно. – Вчера, пока шёл сюда, видел в лесу мужика. Далеко. Не кричать же было. Высокий, в тёмной телогрейке, с ружьём. Не Степан ли, часом? А то я, чужой, мало ли… испугаю его понапрасну, если опять встречу. Охотники, они народ нервный.

Он выдумал этот образ на ходу, сплавив обрывки своих предположений и надежду на узнавание. Высокий. Полушубок. Оружие. Стандартный набор для здешних мест.

Топор на мгновение замер в воздухе, описывая медленную дугу, и с удвоенной силой обрушился на полено. Треснуло оно со звуком разорванной плоти.

– Не Степан, – выдохнул Иван, не глядя. – Степан свою телогрейку, кажись, в ту ночь и порвал. Да и ружьё он, поди, с тех пор в руки не брал. Боится. Сомневаюсь, что он сейчас в лес ходит. Тем более на охоту. Не встречал его там никто с той ночи.

Леонид почувствовал, как в груди зашевелилось что-то холодное и цепкое. Ключ. Первая зацепка для опознания охотника.

– А какой он, Степан-то? – не отступал он, делая вид, что подбирает щепку, изучая её. – Я, может, его и видел, да не понял. Чтобы знал в лицо. Темно всё ж было. Может, ночью-то он и прогуливается?

Краевед перевёл дух и выпрямил спину. Его взгляд скользнул по Леониду, оценивающе, будто проверяя прочность этой, столь внезапно проснувшейся, бытовой любознательности.

– Да ничем не приметный. Роста среднего. Суховатый. Волосы тёмные. Сильно седой теперь. Глаза… – он на секунду запнулся, подбирая слово, которое не ранит правдой. – Глаза обычные.

Но писатель уже ловил каждую крупицу. «Роста среднего. Суховатый. Седой». Это был уже не призрак, а контуры человека.

– Шрам есть? Родинка какая? – настаивал он, пытаясь превратить этот допрос в невинную болтовню. – А то я, как увижу седого мужика среднего роста, так и кинусь от него: «Степан! Я мимо иду!» А это окажется кто-то другой. Враз за поехавшего примут.

Иван снова взмахнул топором. Удар был особенно гневным.

– Шрам на левой брови. С молодости. Собака щенят берегла, да малость покорябала. Больше не цепляй, парень. Слышишь? Оставь это.

«Шрам на левой брови».

Картинка сложилась. Полная. Теперь он знал, кого искать. Он представил себе это лицо – измождённое, обветренное, с сединой в тёмных волосах и старым шрамом над глазом, в котором застрял ужас той ночи.

– Понял, – тихо сказал Леонид. – Спасибо. Не буду цеплять.

Он развернулся и пошёл прочь от поленницы, к краю двора, откуда начиналась тропа, ведущая в глубь деревни. Он больше не спрашивал, где дом Степана. Теперь это было не нужно. Он знал, как выглядит его цель. Остальное – дело техники и терпения. Он выследит его и расспросит. Если получится.

А Иван стоял, сжимая в мозолистой ладони рукоять топора, и смотрел ему вслед. Он ничего больше не сказал, всё и так понятно. Просто снова замахнулся. Потому, что дрова надо было колоть. А мёртвых – хоронить. Ну а живых, что рвутся в царство мёртвых за ответами, – отпускать с Богом. Или с тем, кто в этих лесах Бога заменяет.

Громов побрёл по единственной улице деревни, вытянутой вдоль поляны, как грязный шрам на теле земли. Избы стояли криво, словно отшатываясь друг от друга, их слепые окна затянуты пыльной марлей паутины и времени. Даже при свете дня они выглядели поникшими и грозными, отчего писатель поёжился.

Воздух был густым и неподвижным, пахло прелой соломой, дымом и той особой, застарелой тоской, что присуща только вымирающим местам, где сама жизнь становится тихим упрёком смерти.

Он шёл, не зная куда, ведомый звериным чутьём журналиста и той смутной надеждой, что удача – или та сила, что стояла за всем этим, – сама выведет его к цели. И как ни странно, так и случилось.

На краю деревни, у последней избы, чьи стены почти полностью поглотила бурая хмарь разросшегося тёрна, стояла скамья. На ней расположился человек. Неподвижный, как каменное изваяние. Он сидел спиной к дороге, уставившись в тёмную, посеревшую от влаги стену сруба, и, казалось, не дышал.

Леонид замедлил шаг. Сердце застучало где-то в горле, тяжёлое и гулкое. Мужчина был явно невысокий. Худощавый. Тёмные волосы с проседью, видные из-под помятой ушанки.

Громов подошёл ближе, заходя сбоку, стараясь не испугать человека. Краем глаза поймал тонкий белый шрам, пересекавший левую бровь, – старый, как сама его боль.

– Степан? – тихо окликнул писатель.

Никакой реакции. Охотник не моргнул, не повернул головы. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к шероховатой древесине, точно он читал в её свитках тайную хронику ада. Взгляд казался пустым и наполненным одновременно.

Леонид подошёл вплотную. Сел на край скамьи, уловив запах старой одежды, пота и чего-то кислого, болезненного.

– Степан, мне нужно спросить, – начал он, голос его прозвучал неестественно громко в этой гнетущей тишине. – Ты видел его руки? Они были в земле?

Охотник не дрогнул. Казалось, он ушёл так глубоко внутрь себя, что слова извне до него не доходили, разбиваясь о ледяной панцирь коматозного состояния, какое Громов уже наблюдал у жертв, выживших после встречи с убийцами или маньяками. Он испытал приступ отчаяния. Неужели, он проиграл? Его хитроумный план, «выверенный вопрос» разлетелся о простое, абсолютное небытие в глазах другого человека.

И тогда, отчаявшись, почти не думая, он произнёс то, что выловил из полунамёков Ивана, из самого воздуха этого проклятого места. Шёпотом, в котором была и мольба, и последняя ставка.

– «Выгорь-поляна»…

Тело Степана содрогнулось, как от удара током. Резкий, судорожный спазм выгнул его спину, пальцы скрючились и впились в колени, будто пытаясь раздробить кости. Голова дёрнулась, и взгляд, наконец, оторвался от стены, уставившись куда-то в пространство перед собой, полное лишь ему одному видимых ужасов.

– Белые… – выдохнул он. И голос прозвучал скрипом ржавой двери, которую внезапно потревожили. – Все белые и блестят… как будто их… лизали…

Леонид замер, боясь дышать, опасаясь спугнуть этот хрупкий, чудовищный поток.

– Она вылизала…

Охотник замолчал. Его челюсти судорожно сжались, а потом речь полилась обрывками, вырванными из самого нутра кошмара, обугленными щепками памяти.

– Они не кричали… они молили… а потом молчали… и смотрели… все на деревню смотрят… каждый на свой дом…

Его пальцы, грязные, с обломанными ногтями, так глубоко впились в колени, что сквозь ветхую ткань брюк проступила кровь.

– А потом… зачавкала… возле уха чавкала… и пахнет… болотом и… мокрыми волосами…

Неожиданно он резко повернулся к Леониду, рванулся вперёд и схватил его за запястье. Стеклянный взгляд на мгновение сфокусировался на лице собеседника с жуткой, пронзительной ясностью.

– Она ходит по домам. Примеривается. Чью рожу следующую снять… Твоя… гладкая… холёная… понравится.

И Степан снова замолк, отворачиваясь от писателя. Дыхание стало частым и поверхностным, словно ему не хватало воздуха. Слёзы молча потекли по впалым щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже. Но он, похоже, даже не замечал их.

Взгляд охотника, вновь обращённый к стене, был преисполненным такого бездонного, немого ужаса, что у Громова похолодело внутри. От жалости и огорчения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.