Tash Anikllys – Ключ для бездны (страница 8)

Девушка не проснулась от безжизненного мороза, заставляющего дрожать, а всплыла из него. Как тело, долгое время лежавшее на дне, наконец осознавшее: оно не утонуло, а возвратилось домой. И вода – не могила, не вечное надгробие, не предел бытия, а перевоплощение, песня вселенной, дар существования.

Дремота еще полностью не растворилась, и Ная, в надежде на то, что это состояние скоро пройдет, направилась на кухню, чтобы сделать себе чашечку крепкого кофе. Но, находясь в полусонном состоянии, она медленно опустилась на стул и зевнула. Сидя на своем уютном уголке покоя, девушка вздрогнула от внезапно раздавшихся звуков.

«Кап… Кап… Кап…»

В ужасе она застыла и с открытым ртом смотрела на кран. Из него капала вода – снова темная, густая, с легким блеском, как у масла. И этот запах: болота, гнили, чего-то древнего и мертвого… Капли падали в раковину с едва слышным шлепком, будто маленькие сердца, бьющиеся в последний раз.

– Нет… – испуганно выдохнула она, отодвигая стул. – Только не это…

Но кран продолжал свою песню – медленно, настойчиво, точно считая секунды до следующего пробуждения. Жижа скапливалась, ползла по дну раковины, собираясь в лужицу, из которой поднимался легкий пар – холодный, как дыхание зимы.

Ная встала, пошатываясь. Озноб усилился. Ее кожа приобрела синеватый оттенок, особенно на запястьях и шее, – как у мертвеца. Пальцы стали почти прозрачными, с синими прожилками. Дыхание в теплой комнате отражалось маленькими клубами пара, будто она находилась не в квартире, а в морозном лесу – у самого Мертвого озера.

За эти два месяца она кожей прочувствовала, как проклятие выходит из снов и разрастается вокруг, – только не хотела в это верить. Цветы на подоконнике стремительно вяли на глазах. Петуния, еще вчера буйно цветущая, теперь была покрыта черными пятнами, похожими на гниль. Листья скрючились, словно от мороза, хотя температура в комнате была нормальной. На одном из них она разглядела иней – тонкий, кристаллический, складывающийся в причудливые узоры, напоминающие руны или спирали водоворотов. Она протянула руку, чтобы дотронуться до него, но тотчас отдернула, почувствовав, как ее пальцы вмиг стали еще холоднее, – почти ледяными.

Вода из-под крана убивала цветы мгновенно. Это девушка поняла, когда, случайно плеснув немного влаги в стакан, из которого следом полила растение, заметила, как петуния моментально покрылась черными отметинами и поникла. Казалось, что цветку стало просто невыносимо находиться рядом с этой отравленной жидкостью.

Ная почувствовала, как невидимые мокрые пальцы дотронулись до шеи, – легкое прикосновение, скользящее, как водоросль. Не дыша, она обернулась: никого. Только тень от дерева за окном дрожала на стене, волнообразно двигаясь. Дыхание девушки сбилось; легкие будто наполнились водой – она не могла вдохнуть. Воздух стал густым и липким, как жижа на дне трясины. Голова закружилась. В горле появился странный привкус – горький, металлический, с оттенком гнили. Вкус тины.

Приступ прошел так же внезапно, как и начался, – как и всегда. После него осталась легкая слабость и холод. И тяга вниз – к ногам, к полу, к самой земле. У девушки было ощущение, что к ней привязали невидимый груз, тянущий вглубь. Особенно сильно это чувство возникало рядом с водой: в ванной, на кухне, у любого источника влаги.

Она вошла в ванную, чтобы умыться и снять наконец с себя это неприятное состояние. Воздух здесь был плотнее, почти осязаемый. Зеркало запотело, но не от пара. И по стеклу медленно стекали капли – не воды, а чего-то более вязкого, черного, с серебристым блеском. Она протянула руку, чтобы стереть их, и замерла.

Зеркальное изображение поплыло. Границы размылись, как под водой. Волосы на отражении были мокрыми, слипшимися, словно спутанные озерные кружева. И глаза… Они выглядели пустыми, бездонными, но вместе с тем знакомыми. На нее смотрели глаза Велены.

«Дом… Ждет… Торопись… – проскрипело отражение. – Ждет…»

– Нет… – растерянно прошептала Ная.

Ее голос дрогнул – не от страха, а от признания. Тогда, два месяца назад, она еще могла находить оправдания. Она сказала себе: «Это удар. Травма. Галлюцинация после падения…»

И сама поверила в то, что придумала. Голова стукнулась о край ванны, и мир на мгновение треснул – вот откуда эти образы, этот ледяной шепот, это ощущение, точно кто-то тянет ее вниз, как будто вода уже заполнила легкие. Просто сон не отпустил. Просто память, искаженная болью, вырвалась наружу.

А кошмары… Да, они всегда были сильными – с детства. Но раньше исчезали с первым лучом света, растворялись в шуме чайника, в звуке телефона, в прикосновении живой руки. А теперь – теперь они оставались. Не как воспоминание или след на коже, а как правда.

И сейчас… Сейчас все слишком реально, чтобы быть вымыслом.

Холод, проникающий в кости не снаружи, а изнутри, – точно ее тело помнило, каково это: лежать на дне, где давление сжимает череп, а время течет вспять. Следы на полу – не разводы, не случайные капли, а отпечатки, четкие, словно кто-то прошел босиком по квартире, оставив после себя воду, пахнущую затхлостью и смертью. Водоросли в карманах, в волосах, под ногтями – теплые, пульсирующие, как живые. Зеркало, в котором ее лицо на мгновение сменяется образом сестры, – с мокрыми волосами, с пустыми глазами, с улыбкой, которой Велена никогда не улыбалась при жизни. И голос. Не в голове. Не в ушах. А в крови. Он шептал прямо из вен: «Ты знаешь. Ты всегда знала».

Два месяца назад она еще могла закрыть глаза и сказать: «Мне привиделось». Но сейчас она понимала: «привиделось» – это то, что можно забыть. А это… Это постоянно возвращалось. С каждой каплей. С каждым дыханием. С каждым ударом сердца, все больше похожим на пульс Озера. Это не было безумием. Безумие – это когда теряешь связь с реальностью. А она, напротив, обретала ее.

Ту, что была скрыта за слоями лет, лжи, забвения. Ту, что шла за ней с самого детства – не как тень, а как наследие. И теперь, когда иней растет на ее коже, когда слезы замерзают на щеках, когда отражение в луже смотрит на нее чужими глазами, – она больше не могла обманывать себя. Это не начало, а продолжение.

И самое страшное не в том, что она теряет рассудок, а в том, что начинает понимать все слишком ясно.

Ная отпрянула и спиной ударилась о стену. Она хотела как можно быстрее покинуть ванную, но не могла: какое-то необъяснимое препятствие преграждало дорогу. С невероятным усилием девушке удалось выскочить в комнату. Холод мгновенно крепчал и разрастался все дальше. Она повернула голову и увидела, как на окне снова появился иней, складывающийся в уже знакомые странные водовороты. А вода в стакане на тумбочке за несколько секунд покрылась тонкой корочкой льда.

Ее слезы, вырвавшиеся из глаз, тут же замерзали на щеках. Вся электроника вокруг нее резко выходила из строя: телевизор включался и выключался сам по себе, а затем начал лихорадочно переключать каналы, пока не застыл на белом шуме. Экран телефона мерцал, показывая хаотично меняющиеся цифры. Батарея садилась с неестественной скоростью и тотчас заряжалась до максимального значения.

Ная повернулась к ванной. Лампочка мигала, издавая низкий гул. Кран открылся, и из него потекла мутная желто-зеленая вода. И девушка поняла, что холод и тьма озера создавали вокруг нее поле, подавляющее жизнь и энергию. Надежду.

Она почувствовала, как невидимые мокрые пальцы касаются ее спины, шеи, щеки. Ласково. Намеренно. Приглашающе.

– Перестань… – умоляюще прошептала она, но пальцы не исчезли. Они скользили по коже, оставляя после себя холодные следы, как дорожки от полозьев санок.

«Ждет…» – повторился мрачный шепот в ответ.

Ная посмотрела вниз – и время замерло. Пол под ее босыми ногами был не сухим. Капли. Черные, густые, с запахом болота и чего-то древнего – забытых клятв, вырезанных на дне колодца.

Они не растекались и не смешивались, а складывались в отпечатки ног. Маленькие. Босые. Детские. Точно такие же, как тогда на берегу. Следы появились не от кошмара, что еще не отпускал сознание, а вели в прошлое, – точно по невидимой дорожке, выложенной из тьмы и памяти.

Первый отпечаток – у ее ног, как будто кто-то только что стоял здесь, совсем рядом, так близко, что мог дотронуться. Следующий – впереди. Потом еще один. И еще. Они вели вглубь: к ванной, где кран сам собой сочился черной жидкостью, как рана, не заживающая годами; к зеркалу, где чужие глаза смотрели на нее; к двери, за которой уже не было коридора, а лишь тень, отдающая зловонной застоявшейся водой и сыростью. Но главное – они вели дальше: за пределы квартиры, за стены, за город – к озеру. Не просто к воде, а к Мертвому озеру, что ждало воссоединения.

И тогда она поняла: это не призраки, не галлюцинации и не следы ее разума, разрываемого между сном и явью. Это призыв. Письмо, написанное водой. Путь, вымощенный памятью. И эти отпечатки – не чужие, а ее собственные. Те самые, что она оставила в детстве на влажной земле у берега. Те, по которым мать вела ее прочь, не оглядываясь. Те, что исчезли под слоем лет, под ложью, под молчанием. А теперь они вернулись – как признание, что она не уходила, что никогда не переставала идти, что каждый ее шаг с тех пор был частью этого пути обратно: к воде, к сестре, к тому, кем она была до того, как научилась дышать воздухом.