Тарас Панов – Волчий пастырь (страница 8)
— Евгения, ваш доктор сказал, что сейчас вам немного лучше. Мы из одной организации, в которой вы когда-то работали, хотели бы задать вам пару вопросов. Вы не против?
*молчание*
— Хорошо. Евгения, вспомните пожалуйста, ночь с 12 на 13 июня 1989 года. Вы тогда находились в деревне Волковке, в *ДАННЫЕ ЗАСЕКРЕЧЕНЫ*. Ваш друг, Котов Григорий, говорит, что именно в эту ночь вы… эм… Пришли к тому состоянию, в котором находитесь сейчас. Не могли бы вы немного подробнее рассказать о том, что тогда произошло?
*невнятное бормотание*
— Простите, Евгения, я вас совсем не понимаю. Не могли бы вы говорить громче и немного помедленнее?
— Шубка то волчья, да только не волк под ней. Нет… Найди нож, нож нужно найти. Нет, нет! Оставь, оставь на месте, пусть остаётся таким, так легче убить. Нет! Тогда не вернёт, не вернёт мне Илюшеньку, мальчика моего…
— Евгения, давайте попробуем сначала. Григорий сказал, что вы тогда находились в доме Патрушиной Евдокии Дмитриевны, той самой женщины, что прислала письмо, с которого началась вся ваша экспедиция. Что вы установили связь с единственной выжившей в Волковке. Что вы… что вы делаете? Ах!
*рычание*
— Дитя-я-я-я останется моим! Я до всех доберусь, всех найду, всех выпотрошу! А ребёночек твой будет самой сильной тварью!
— Евгения, отпустите!
— Серафим вернётся… кровь, кровь, кровь! Я чую твою кровь!
— Мне больно, Евгения! Пожалуйста, хватит! А-а-а!
*чавкающие звуки*
*вой сирены*
— Вами не задокументированы события, следующие после диктофонной записи. Насколько я могу судить, на вас напали и развели по разным домам. Но до самого утра ни от вас, ни от Евгении нет ни одной записи. Также нет ни одной диктофонной записи, которая могла бы пролить свет на происходившее той ночью. Первая запись датируется утром 12 июня, когда проблема, очевидно, уже была разрешена. Нам необходимо восстановить картину происходящего.
— Да, естественно, никаких записей мы тогда не делали, не до того было. А диктофоны – да кто о них думал? За всё время мы сделали только одну запись, когда слушали рассказ старушки, а в остальных случаях они всегда включались сами. Но в этот раз, видимо, не было причин или паранормального воздействия, считайте, как хотите. Я не специалист в этой области. За Евгению не скажу – если она описала в своём дневнике не всё, что с ней было, вам стоит спросить её саму.
— Мы пытались. Вчера, в лечебнице.
— И как, удалось?
— Один человек остался без четырёх пальцев. Она просто откусила их.
— Хм, да. Так я и думал. Я всего раз навещал её, через полгода после возвращения. Первые месяцы она совсем плоха была, кидалась на всех, постоянно только в смирительной рубашке и на препаратах торчала. Потом пошла адаптация, говорили, нужно время. Потом меня, наконец, пустили к ней, но там от Жени уже ничего не осталось. Только оболочка, а рассудок… Ушёл он, вместе с… А, ладно, не важно.
— Давайте вернёмся к событиям, следующим за диктофонной записью. Что случилось с вами в ту ночь?
— Хорошо. Я очнулся в одном из домов около двух часов ночи. Было темно, очень темно. Хотя мы видели, что в окнах горит свет, позже мы выяснили, что это всего лишь иллюзия, созданная для случайных гостей. Хотя какие могут быть гости в этой глуши? Нас ведь они практически заманили, но не буду винить несчастную Евдокию Дмитриевну, не в её власти было остановить весь этот потусторонний беспредел. Итак, я очнулся в полной темноте. Что примечательно – стояла просто звенящая тишина. Не было слышно ни одного шороха, ни одного скрипа. За окнами не шумел ветер, не стрекотали насекомые, ничего. Я как будто оказался в вакууме, поэтому не сразу сообразил, где вообще нахожусь.
К тому же, довольно сильно болела голова. Я прикоснулся к затылку, волосы были влажные. В крови, но тогда, в темноте, оставалось только предполагать. Я не паниковал, никуда не торопился. Пошевелил руками, ногами, убедился в том, что никаких других ран на мне нет. Потом постарался сесть – оказалось, что меня положили на какой-то диван, во всяком случае наощупь это был именно он. Я старался прислушиваться к каждому шороху, но, как уже говорил, звуков не было вообще. Это очень напрягало, уши как будто бы стало закладывать. Страшно то мне не было, но вот дезориентация – проблема посерьёзнее. Когда кажется, что ты находишься в какой-то тёмной коробке, где нет ни света, ни звуков, нападает такая клаустрофобия. Сердце бьётся быстрее, тело начинает неистово потеть. Это не страх, это просто подсознательный первобытный ужас. Мысли о том, что ты навсегда заперт в этом месте. Спасало только то, что под ногами я чувствовал вполне осязаемый пол, а когда сделал пару шагов – услышал и скрип половиц.
Вы даже не представляете, как я был рад. Настолько, что сразу же налетел на табуретку и рухнул на пол. Грохоту было… Но зато, пока я там лежал и чертыхался, нащупал в кармане штанов фонарик – всегда таскал его с собой, чтобы чердаки всякие разглядывать да сараи, когда по письмам ездил, на чертей всяких смотреть. А тут совсем забыл про него. В общем, включил фонарик, начал шарить по углам. Понял, что нахожусь в старом, обшарпанном доме. По углам паутина, на мебели – слой пыли. Никто тут давно уже не жил. Я выглянул в окно и увидел ту самую площадь и нашу машину прямо посреди неё. Но больше никого и ничего не было видно. Вот, совсем недавно, на нас напала орава местных стариков, а теперь – тишь да гладь.
Рванул было к двери – заперто. Дверь, вроде бы, не слишком крепкая, но шуметь ещё больше не хотелось, и я решил поискать ключ. Перерыл всю хату, аккуратно, но основательно – вообще ничего. Тогда осталась последняя дверца, которая на кухоньке аккурат в полу вырезана была, в погреб вела. Я её открыл, а оттуда – такой смрад мертвецкий, жуть просто. Ну, прямо там и проблевался, не боялся, что внутри дома кто-то есть. Спускать туда совсем не хотелось, уже думал просто взять, да выбить какое-нибудь окно табуреткой. Останавливало только одно – я думал, что если местные меня услышат, то опять соберутся вокруг, а успею ли я добежать до машины, ещё большой вопрос. Да и чего туда бежать, машина заглохла, а ещё Женьку найти надо было.
Свечу фонариком вниз, а там – просто каша какая-то из тухлой картошки, разбитых банок с закрутками, ещё черт пойми чем. Всё это склизкое, черви копошатся – жуткое зрелище. Хотел бросить это дело, но… Во всей этой массе луч фонарика выхватил человеческую руку. Тоже подгнившую, пальцы слегка почернели. Мне в голову пришла мысль, что это, скорее всего, хозяин хаты. И если есть где-то ключ, то наверняка у него. Я много, где побывал, но в такую мерзость залезать мне не доводилось. Там же даже лесенки вниз не было, пришлось осторожно спуститься, держась руками за края, но, когда ноги достигли этой тухлятины, пришлось спрыгнуть. Было не слишком глубоко, обратно бы я легко забрался, только подпрыгнуть чуть, подтянуться, и ты снова на твёрдом полу.
Но тут мне не повезло. Я ухнул вниз, поскользнулся на этой мерзости, подвернул ногу и свалился прямо во всю эту дрянь с головой. Слышали бы вы, какие там в подвале стояли маты. Я пытался отплеваться, пытался вытереть глаза, но всё это чавкало подо мной, воняло, я ощущал кожей тысячи копошащихся червей. Меня рвало, и рвало долго. Когда я немного успокоился, оттёр стекло фонарика и стал искать тело. Оно то из-за моего вторжения немного выползло наружу – половина лица объедено, глаз нет, во рту черви. С трудом преодолев новые приступы тошноты, я начал шарить по карманам трупа, и, к своему облегчению, всё-таки обнаружил ключ.
И вот в этот момент, ровно тогда, когда я достал этот злосчастный ключ, надо мной раздался голос. Представляете, насколько сильно я испугался? Уж не знаю, насчёт обгадиться, но мой мочевой пузырь уж точно не выдержал. Голос спросил:
— Ты зачем меня трогаешь?
У меня после этого перед глазами вся жизнь пробежала. Я медленно поднял фонарик наверх, к лючку, и увидел, что там, на корточках, сидит один из мужиков, что на нас напали. Кажется, то ли Саныч, то ли этот Семёныч, чёрт их разберёшь. Но лицо у него такое, будто углём измазано. Черты лица плохо проглядываются, а глаза горят каким-то белым светом, недобрым таким. Он спросил, а сам скалится, да к проёму пригибается так, спрыгнуть вниз хочет. Я тогда все бабушкины сказы вспомнил, все письма, что нам писали, все истории в голове пролетели. И выдал, сам не понимая зачем:
— Да вот, в гости пришёл. Выпить хотел, закусить.
— Разве ж можно с мёртвыми пить? – спросил меня этот… да я даже не знаю кто он. Призрак, дух, заложный, чёрт.
— А разве можно, чтобы мёртвые к живым в гости ходили? – спросил я в ответ.
В этот момент он как будто разозлился. Его лицо превратилось в гримасу, начало то сжиматься, то разжиматься, как пластилиновое. Глаза вспыхнули ярко, и он просто исчез. Испарился, пропал. Был – и нету. Уж не знаю, почему именно эта мысль пришла мне в голову, но одна из женщин как-то писала, что заложный покойник к ней ходить повадился. Тогда бабки ей сказали, что покойника запутать надо, сказать что-то такое, чего не бывает. Он тогда вопросом задастся, а ему ответить надо, как по формуле. Тогда исчезнет покойник, и не придёт больше.