taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 5)

Катя — та вообще берегов не видела, прославилась на весь мир. А то! Больше двадцати любовников за тридцать лет! Да, скорее всего, больше их было, куда больше. Там же «екатериноведы» считали только тех, кто смог удержаться в койке императрицы года два-три и более. Орлов, а потом Потемкин — рекордсмены по длительности отношений с «шальной императрицей». И даже так… Мне не очень-то понятно, как можно было продолжать «веселую» жизнь, будучи шестидесятилетней старухой? Вроде бы о вечном пора подумать, но… Еще более непонятно: как можно было ложиться в постель к шестидесятилетней бабке и что-то там про страсть изображать? Это про Зубова, если что.

Почему я об этом задумался? Так, поговорка есть: «Короля играет свита!». Все так, но и обратное явление имеется — в нравах и поступках придворные склонны подражать сюзеренам. А там — как круги по воде! Как говорится, «что крестьяне — то и обезьяне!». И я, в общем-то, не осуждаю все это. Это, как говорится, все свойственное человеческой натуре.

А вот обратная сторона… Разные «святые», пуритане, моралисты, «изобличители общественных язв» и прочие. Они, как раз-таки, были менее понятны с человеческой точки зрения. Это… Это какая-то явная перверсия! Или, что скорее, шизофрения. Там же кого не копни из моралистов, бичевателей и прочих искоренителей — так явные же сумасшедшие! И крови от таких «святых» куда больше получилось, чем от «развратников» и «грешников».

Ладно… Пусть их! Чего-то я развоевался, а мне ведь нужно спокойно лежать, выздоравливать!».

Поспать Гюнтер все же успел. Или, скорее, подремать? Да хоть так, хоть эдак — но немного отдохнул, да. От общения с рыжей ирландкой. Но ее болтовня повлекла за собой очень полезные и интересные последствия: к Плехову стала возвращаться память Гюнтера Майера. Как картинка на фотобумаге, при проявлении. Слушая Гленну, с некоторым удивлением, Кид понимал: да, точно, я это помню! И не просто воспоминания, а связанные с ними «картинки» прошлого. И это было здорово!

Когда парнишка, проснувшись, осторожно потянулся на дурацкой пыточной доске, кто-то рядом хмыкнул. Приоткрыв глаз, Кид увидел ту самую девчонку, которая в первый момент, когда он очнулся, заглядывала к нему в комнату, любопытствуя.

«Ага! Значит, это и есть Марта, сродная сестра Гюнтера. То есть, дочь его дядьки и, по совместительству — внучка двоюродного деда Иоганна!».

— Привет, Марта! — осторожно улыбнулся он.

— Привет! Как себя чувствуешь? — мило улыбнулась девушка.

Марта была немного старше Гленны. Но и выглядела куда как симпатичнее. Плехов даже подумал, что если бы ее принарядить немного по-другому, то девушка вполне была бы востребована как официантка на очередном «Октоберфесте».

«Не совсем прямо: красавица, красавица, но очень милая и… М-да… Очень милая!».

Все достоинства фестивальных официанток у Марты были.

— Как себя чувствую? — задумался Кид, — Не сказать, чтобы совсем хреново, но хотелось бы лучшего.

Его ответ девушку развеселил:

— Ты поменьше бы шлялся с Гюнтером и этим… Паулем, тогда был бы целее! — тут девушка приняла серьезный вид и явно копирую кого-то из более взрослых родственников, попеняла, — Во дворе и на ферме работы невпроворот, а они по горам все бегают, как дети малые!

— Ну кто же знал, что так выйдет? — чуть пожал плечами парнишка, — К тому же мяса хотели раздобыть. Не будешь же сейчас ради куска мяса бычка колоть?

Они еще немного пообсуждали перипетии добычи даров леса, а потом Гюнтер, откашлявшись, попросил:

— Марта… Я тебя спросить хотел… Ты можешь мне пообещать, что никому не расскажешь?

Блеснувшие глаза ее явно указали на резко возросший уровень любопытства.

— Нет, нет… Пока ты не пообещаешь мне, что никому не расскажешь, то я даже начинать не буду.

Марта, широко распахнув серые глаза, прижала руки к груди и горячо пообещала.

«А вот руки так к груди она могла бы и не прижимать. Ни к чему это… Здесь есть, чем гордиться, в отличие от худышки Гленны!».

Медленно и печально, постоянно жалуясь на головную боль, умирающим голосом, Гюнтер признался Марте в полной потере памяти. Вызвав еще большее раскрытие глаз и испуганный «ах!».

— Нет, доктор сказал, что это временно и память обязательно вернется. Да она уже и возвращается, только… Только мне нужно помочь. Могу я тебя попросить о помощи?

— А что я должна сделать? — горячо прошептала Марта.

«Гусары — молчать, мля!».

— Просто я буду тебя спрашивать, а ты мне отвечать. С самого начала. Память возвращается отрывками. Вот так прямо: я что-то слушаю, и она возвращается…

— Хорошо! Что ты хочешь, чтобы я рассказала? — девушка была воодушевлена возможностью помочь «близкому своему», а потому подвинула стул, на котором сидела, поближе к кровати пациента.

— Расскажи мне о нашей семье, о Майерах…

«Ну что сказать? М-да уж… Впору сагу писать: «Сагу о Майерах»! Хотя, я думаю, в это время такие саги можно писать о каждой третьей здесь семье, если не о каждой второй!».

Жила-была в конце восемнадцатого века семья Майеров. Где жила? В Северной Померании. Есть маленький городок Вольфгаст на побережье, вот там и жили. Владели небольшим участком не самой плодородной земли, но бо́льший доход получали от ремесла: Майеры, несмотря на фамилию, были бондарями. Хорошее ремесло на берегу моря — бочки рыбакам нужны всегда. Селедку чтобы солить и продавать ее разным купцам. Про прадеда Марта ничего толком не знала — ни дед Иоганн, ни дед Карл особо о своей жизни в Германии не рассказывали. А бабушки: и бабушка Марты, Гретта и ныне покойная бабушка самого Гюнтера — Амалия, были вовсе не из Померании и ничего о том рассказать не могли.

Ну да, ладно. Было в семье Майеров два сына. Хотя… Тут Марта была не уверена — может, и больше детей в семье было, но история о том умалчивает. Может, померли в детстве или отрочестве, а может, и вовсе их не было? Старший сын Карл, одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого года выпуска и младший сын Иоганн, что был младше на пять лет.

«Скорее всего, был и еще кто-то — слишком уж разбег по возрасту изрядный. Но… Нет, значит — нет!».

Все шло своим чередом, пока старший Карл, бестолочь и непоседа, в 1803 году не сбежал из дома. Не нравилось ему такое житие, скучно ему было, видите ли! Ну, сбежал и сбежал, чего в жизни не бывает. Как говорится, «помер Никодим, да и хрен с ним!». Но через некоторое время Карл объявился. Не сам объявился, а слухи о нем до Вольфгаста дошли. Обретался, стал-быть, прощелыга, не где-нибудь, а в прусских гусарах Смерти. Вот что выкаблучивает, а?!

И все немирное время начала девятнадцатого века Карла Майера так и носило по всей Европе: он воевал вместе с русскими с Боней-корсиканцем, потом — с Боней-корсиканцем же — уже против русских, потом — снова с русскими против того же Бони!

Да уж… «Туда ехали — они гнались; сюда едем — за ними гонятся! Какая интересная жизнь у людей!».

В родительском доме блудный Карл объявился лишь в 1815 году. Весь из себя красавец мусчина: ментик-доломан, мохнатая шапка, сабля. Израненный был как тот драчливый кот, но бодрый — усы торчком, глаза горят. Весь из себя и желает продолжения банкета! Однако старушка Европа погрузилась в долгожданный мир и принялась зализывать раны.

«Ну, это же скучно, господа!».

На ту беду… Нет, не Лиса, хотя… Если и Лиса, то толстая, полярная! Где-то далеко-далеко, в стране Тумбо-Юмбо рванул вулкан. Да не просто рванут, хиленько так, что было больше похоже на старческий «пук», нет! Рванул по-молодецки, на весь рубель! И европейцы, хоть и не знали в большинстве своем о той «тумбе-юмбе» и вулкане, но ощутили последствия в полной мере. Пыль и смог были настолько велики в количестве (и в качестве!), что в Европе два года подряд — лета не было вовсе! Отсюда — холод, голод и прочие «прелести» бытия.

Но гусар смерти Карл все же был не так прост: он был по-немецки прижимист, не глуп и изрядно запаслив. На заработанные гроши… Ну да, а то как же — не награбленные же?! Он сгоношил младшего брата бросить тут все и податься — куда? Нет, не к девкам! Тут Карл действовал в полном соответствии с инструкцией: «Время разбрасывать камни и время собирать камни!». То есть, время разбрасывания уже прошло, пора думать о будущем! Уговорил он Иоганна, быстренько они охомутали заранее выбранных девиц… Не поленились же в Мекленбург скататься, а?! Да. Так вот, охомутали они девиц, значит, продали то болотце, которое еще недавно называлось земельным участком, продали семейный бизнес…

«Не упомянул: родители Карла и Иоганна преставились куда раньше, так и не дождавшись возвращения непутевого домой!».

Вот так, в одна тысяча восемьсот семнадцатом году, на пирс порта города Нью-Йорк высадились две немецкие молодые пары: Карл с женой, и, соответственно, Иоганн — также с молодой супругой. Высадились, огляделись…

Деду, который в то время еще таковым не был, в Нью-Йорке как-то сразу не понравилось. Англичан много! И мало того, что англичан, так самого гнусного пошиба англичан — пуритан, то бишь! Правда, в то время пуритане уже не были в большинстве в Нью-Йорке, все больше наезжая из недалекого штата Массачусетс, но и тех, что встретил Карл на новообретенной родине, стало достаточным, чтобы отправиться куда подальше от них.