taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 6)
«Да, пуритане те — ребята неприятные, мягко говоря. Самая главная их черта — они никого не любят, причем, активно не любят, и никто не является для них своим. Англичане-англикане? Не, то не пуритане. Немцы? Вот еще, пусть и тоже — протестанты! Даже квакеры, вроде бы одна из ветвей пуритан — тоже мерзкие твари! Ирландцы? Достойны смерти как богопротивные паписты! Индейцы? Вообще, не люди, а звери двуногие! Убить краснокожих тварей!».
Так, Майеры оказались в Вирджинии, на берегу реки Джеймс, напротив города Ричмонд. Там они даже прожили лет пять, благо «заработанных» Карлом денег хватило на покупку пары-тройки десятков акров земли. Поставили дом, стали выращивать табак, пусть это было и внове для них. Ну и бочки клепать — родовой же промысел, как без него?
«Кстати, там-то Майеры впервые встретили и познакомились с Киршбаумами, нынешними соседями!».
И вот встреча с Киршбаумом-то…
«Получается — это дед того самого непутевого Пауля!».
…и привела к тому, что через пять лет Карл выгодно продал свой земельный участок под застройку каких-то складов и потащил изрядно озлобившееся на него семейство дальше, на Запад.
«А кто бы не озлобился? Сорвал с Фатерланда, приволок куда-то, и только-только начали обустраиваться — снова тащит в неведомое! Ферфлюхте швайнехунд!».
Но те три десятка акров земли у Ричмонда, превратились в три сотни акров земли здесь, в долине реки Шенондоа, у подножия Блу-Ридж, отрогов Аппалачей. Почему? Потому что на тот момент это был именно тот самый Вилд-Вилд Вест! Кому охота тут селиться, если индейцы толпами туда-сюда снуют? Они вроде бы и Договор заключили с белыми, и признали эти земли проданными бледнолицым, но…
«Дорога у них тут проходит: с юго-запада — на северо-восток. И по этой дороге они туда-сюда шныряют: южные идут грабить северных, а немного погодя — северные, с ответным визитом идут в гости к южным. Традиция, освещенная веками! И что ты им сделаешь, этим дикарям?».
Так-то индейцы те были, в основном, мирные. То есть, признавали Договор и белых не трогали, но… Если идет большая толпа мужиков, идет целенаправленно — бить морду соседям…
«За зипунами пошли, ага! Казачки местные!».
То есть, возможны нюансы! Всегда найдется тупой и жадный белый фермер, который за пару выделанных шкур нальет страждущих воинам стаканчик-другой «огненной воды». И — опля — мимо дома следующего фермера уже идет толпа «веселых» краснокожих мужиков. Они целеустремленные, но — «веселые»! А закуски им толком не поставили. А вот корова ничейная пасется. И чтобы ее не взять на закусь? Или вон… Эге-гей! Баба чья-то в лесу бродит! Ну точно же — дикая баба, ничья! А то, чтобы она в лесу бродила? Здесь уже нет леса? Как — нет? Вот же кусты растут! А если кусты — так это уже лес. Стало быть, и баба — дикая! Это не кусты, говорите? А что это? Яблони? Ах вон оно чего! Ну… Уж извините — сами мы не местные, во флоре вашей не разбираемся!
Так что… Да-с, нюансы! Вот когда в тридцатые годы белые решили как-то немного отодвинуть таких буйных соседей, то у деда Карла взыграло ретивое. Услышал старый конь звук боевой трубы! Ну и вместе со старым еще Киршбаумом, и с подросшим Киршбаумом-вторым, принял активное участие в «принуждении к миру», совместно с переселением дебоширов — туда подальше, за Аллегейни! Да-да… Вон туда идите, там потом штат Кентукки будет!
Нет, не втроем они воевали с этими ребятами. Как говорилось в какой-то юмореске: «Там еще мужики подошли, решили присоединиться к веселью!».
«Так-так-так… Шенондоа. Что-то такое припоминается, ага. Первая компания в Шенондоа, вторая компания в Шенондоа… То есть, через три года здесь будет весьма «весело», да? Как я рад, как я рад, что я еду в Ленинград! Блин… И что делать-то? Ладно… Слушаем дальше!».
А дальше слушать было не так интересно. Осели Майеры на землю, вцепились в нее когтями и зубами. Вообще-то, это больше Иоганн вцепился, с супругой. Карл-то вполне был готов поискать место получше, дальше на западе, но… Вокс попули — вокс деи! А попули эти, то есть все Майеры, кроме Карла, чего-то не хотели больше ничего искать. Назревал бунт. И деду пришлось смириться. Смириться, успокоиться, угомониться…
Правда, из трехсот акров земли — чуть не пятьдесят акров были в предгорьях, и там, кроме выпасов, сложно было бы что-то придумать. Ну так Карл и решил: «Да клепайте свои бочки, хрен с вами! А я буду разводить коней!».
Коней дед любил, тут другого мнения быть не может. Он, похоже, вообще коней ставил куда выше людей. Да, коней и оружие!
«Шашка, бурка, конь казачий!».
Оружия в доме Майеров было всегда много. Это, в общем-то, и понятно: фронтир за стенами дома. Это понимали все, но вот у Карла был пунктик. Точнее, два пунктика — кони и оружие. И этими пунктиками он усиленно пичкал сначала детей своих, а потом и внуков.
«Вот же старый милитарист!».
В общем, отпрыски Карла определялись у отпрысков Иоганна как не очень-то приспособленные к мирной жизни люди: «Ни бочку сладить, ни за землей ухаживать!».
«Ну-у-у… Это — вранье! Чего это мы за землей ухаживать не умеем? — мелькнула неожиданно в голове Плехова мысль, — Вполне умеем! Все по хозяйству делаем, не хуже прочих. Это эти… Бондарчуки, которые, кроме деревяшек своих, ничего не видят!».
Евгению стало смешно: ишь ты, как натура Гюнтера возмутилась!
Потом из рассказа Марты выходило, что Майеры, наконец осев на землю, стали, в полном соответствии с заповедью, «плодится и размножаться». Но у Карла «размножаться» выходило как-то не очень.
«Прямо — Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…».
У Карла Майера последовательно родились сыновья: Александр…
«Это, выходит, батя Гюнтера!».
…и Фридрих.
У Иоганна вышло чуть получше: кроме дочерей Гретты и Сюзанны, родился еще и сын — Рудольф. Были и еще дети, но условия жизни, особенно в ее первый, самый трудный период, тяжкий повседневный труд и лишения, и, самое главное — практически полное отсутствие хоть какой-либо медицины, не позволили этим малышам вырасти и повзрослеть.
Второе местное поколение Майеров произрастало уже в более комфортных условиях: и крыша над головой уже имелась, создавая какой-никакой, но комфорт; и с продуктами стало куда проще: свое, фактически натуральное хозяйство, да на благодатных землях и с отличным климатом — какой уж тут голод? Так что жили Майеры хоть и небогато, но крепко, считались вполне себе благополучными фермерами.
«Натуральное хозяйство, да. Но Иванычи вновь принялись за привычный труд, клепая бочки разнообразных размеров, что приносило вполне уверенную копейку…
«Так, надо отвыкать — центы оно приносило, а никакую не копейку!».
К тому же сын Иоганна, Рудольф вдруг освоил мастерство столяра и чуть ли не краснодеревщика! А это, если позволите, совсем другое дело. Это же как плотник супротив столяра! И вскоре количество заказов превысило возможности старшего поколения Иоганнычей. Привлекали даже Гюнтера и его старших братьев. Правда — так, на подсобные работы, заготовок настрогать.
Дед же Карл, будучи верен себе, продолжал возиться с лошадьми, привлекая, опять же, сына Александра и внуков. И пусть Иоганн, а пуще того — его жена Гретта и ворчали, что, дескать, пустая затея, но раз в пару лет деду Кида удавалось продать пару-тройку очень недурственных, выезженных лошадей. Не «квотерхорсы», конечно, но — вполне, вполне. И это сразу приносило в бюджет рода совсем другие деньги. Хорошая лошадь, а не одомашненный мустанг какой-нибудь, которых здесь называли «пони», стоила до ста двадцати долларов. А однажды удалось выторговать аж сто пятьдесят!
Тут Киду пришла пора подкрепиться, и Марта, закончив беседу, упорхнула на кухню, за бульоном для болящего.
Глава 3
Сам процесс кормления вышел неожиданно волнительным. Причем, волнительным как для Гюнтера, так, похоже, и для самой Марты. Нет, поначалу ничего не предвещало, но потом…
Как порой бывает в хорошей парикмахерской: когда мастер-женщина — очень приятная внешне и симпатична клиенту; когда ее мастерство на уровне и когда нет никаких внешних раздражителей-отвлекателей. Постепенно, но довольно быстро, впадаешь в состояние до одури приятного оцепенения: и не сон, и не бодрствование, а… Наверное, это называется — нега. И так хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Даже дыхание становится редким и поверхностным, а в голове — приятная пустота и ненавязчивый звон. Только негромкое пощелкивание ножниц и легкие, ласковые прикосновения теплых умелых рук.
Сначала Марта попыталась подвинуть стул поближе, чтобы не заляпать Кида бульоном из ложки. Гюнтер вдохнул запах близкого тела девушки и — пропал!
«М-м-м… Как она пахнет!».
Как может пахнуть молодая девушка? Конечно же — приятно! Пахла Марта солнцем, чуть-чуть пылью, немножко — парным молоком, почему-то ботвой помидоров, и, самое главное — девушкой! Что это за запах, спросите? Да как объяснить-то? Так вот, в двух словах и не объяснишь. Немножко по́том — запах полыни, нагретой на солнце, пряный, терпкий и до одури волнующий. Что было еще в том запахе? Да черт его знает, что еще! Но… Но очень приятно.
Вот и Гюнтер замер, прикрыв глаза и приоткрыв рот. Марта поднесла к нему пару ложек бульона: наваристого, душистого, в меру горячего и очень вкусного. Потом девчонка хихикнула и пробормотала: