taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 40)
Родичи сначала замерли, но быстро опомнился дед. Опомнился и воспрял, размахивая кружкой с пивом, так что второй куплет «айварумкали» уже на пару с ним. Как не обзывали Карла за глаза «старым безумным воякой», да и внучка, то есть Гюнтера, сюда же приплетали, но прусский дух — есть прусский дух, и родственникам, несмотря на то что они далеки от излишней воинственности, что называется — зашло! Майеры быстренько организовались, разобрали разные инструменты — кто во что играть горазд, заставили Кида повторить песню помедленнее, но уже через полчаса спели ее довольно дружно, с некоторым аккомпанементом из имеющихся инструментов.
«Совместный труд на мою пользу — он объединяет!».
Все развеселились, раскраснелись, переглядываясь с куда большей родственной приязнью, чем некоторое время назад. Ну, правильно: где эта песня, а где какой-то «Августин». Но потом дед потребовал от внука объяснить: откуда взялась песня, ибо ее ранее никто не слышал. Ну, да. А внучок возьми да ляпни, мол — сам сочинил! Майеры усомнились, стали переглядываться с недоверием, зашептались между собой.
Говорю же: расслабился я, подобрел от съеденного. Но увидев такое недоверие от родных, немного обиделся и решил добить их. Нет, не танцем! Какие танцы, если брюхо чуть не лопается от съеденного?
Насупился от оказанного неверия в мои силы, замолчал ненадолго, прокручивая в башке ранее полученные знания. Ведь в реальности как было? Внезапно получив знания французского и немецкого языков, пусть и в старой их редакции, с куда большим интересом стал слушать разные песни — на том, и на другом. Но в новых, современных песнях смысла-то — с гулькин хрен, чего там слушать? А вот чуть постарше, если взять, там куда интереснее все: песни начала и середины двадцатого века понравились. Не все, но многие. Вот и сидел я в уголке, потягивая пиво, и раздумывал — чем унасекомить злопыхателей? Надумал. Помогло ему знание, как-то случайно запавшее в голову Гюнтера, что бабка Гретта, как и покойная бабушка Кида — Амалия, были родом из города Альтбергштадта. Где уж такой в германских княжествах — бог весть! Но ведь Альтбергштадт так неплохо заменяет Карлмарксштадт, не правда ли? Тогда — заполучите, фашисты, гранату!».
Встал, откашлялся, привлекая внимание, отстукал ритм вступления, потом последовал проигрыш на губной гармошке, и, стараясь не «слажать» с мотивом, и запел:
Народ был в шоке! Народ замер, переваривая услышанное. Но потом… Все закричали, обрадовались, Гюнтера стали обнимать, похлопывая по спине, расцеловали в щеки, бурно высказывали слова одобрения и даже восхищения. Даже за задницу кто-то весьма ощутимо ущипнул! Х-м-м… Кейтрин? Или Марта? Даже бабка Гретта расчувствовалась, приобняла, клюнул его в щеку.
Родные стали наперебой выспрашивать, как он умудрился придумать такие замечательные песни? Кид улыбался, пожимал плечами, смущался и краснел. Еще и Марта подсудобила, мякнув в паузе:
— А Гюнтер еще и рисует хорошо…
«Стоило лишь раз девчонке подсмотреть мои почеркушки на полях тетрадей, в которых я записываю решение задачек и выполняю задание из учебников, и все — покажи, да покажи! А еще есть? А еще нарисуешь? И потом, смущенно: «А меня нарисуешь?».
Честно сказать, там рано было кого-то рисовать. Только попробовал и сразу понял — здесь вам, не тут! Пальцы-то Гюнтера ни хрена не приспособлены к рисованию, навыков — ноль! Но все-таки начал, начал рисовать. Пробовать, точнее. Потихоньку что-то стало получаться. Правда, первые его рисунки были чуть лучше детских «каляки-маляки». Первым достойным рисунком стало изображение головы его коня Кайзера. Его Гюнтер рисовал не раз, и не два. Но потом: ну так себе, пойдет при первом приближении. Марту? Марту рисовать пока даже не пробовал, все отговаривался, что — потом, потом, когда научусь получше. И вот нате вам, сдала как стеклотару!
Именно рисунок Кайзера он и продемонстрировал, когда родные потребовали показать его «творчество». Оценили, признали, что хорошо вышло. Но дальше… Тетка Сюзи задумчиво произнесла, глядя на него:
— Х-м-м… Гюнтер! А ты не мог бы нас нарисовать? Я слышала, появились какие-то фотографии, но, когда они еще к нам в Кристиансбург доберутся, фотографы эти? А на память…
Так, у Гюнтера появилась новая головная боль. Примиряло с действительностью лишь то, что мужская часть семьи интереса к запечатлению для истории не проявила. Бабка Гретта тоже. Но ведь и без того рисунков требовалось много: младшие плюс женщины…
«А там — знаю я их — начнется: я здесь плохо получилась; ой, эта одежда мне не идет, надо в другой позировать; что-то мне не нравится!».
Одно радовало: если за это взяться — лишний раз с хозяйственными заботами напрягать не будут, тут женщины заступятся.
Гюнтер, ощущая все нарастающий голод, заканчивая упражнения, замедлился. На протяжении последних двадцати минут он испытывал непонятные чувства: как будто кто-то в спину смотрит. Сначала отмахнулся от этого ощущения, потом прислушался повнимательнее: непонятный зуд между лопаток не пропал. Проводя последнюю связку, прикрыл глаза:
«Нет, ну правда что-то есть! Точно смотрит на меня кто-то. Зверь какой-нибудь? Х-м-м… Да вроде бы без особых эмоций. Не ощущаю я негатива или злобы. Вот что-то сродни интересу — да, присутствует! А Кайзер почему молчит?».
Кид постарался рассчитать движения так, чтобы к их завершению оказаться рядом со своими вещами. Там сверху лежал пояс с кобурами револьверов, если что — будет чем встретить незваного «гостя»! У нужного места остановился, перевел дыхание и опустил саблю к ноге. Взгляд ощущался левой щекой, как будто теплее она чуть стала. Он выдохнул:
— Выходи! Иначе я буду стрелять!
«Вот будет смеху, если это какая-нибудь белка с ветки уставилась! Или енот. Эти пакостники здесь часто встречаются!».
Но кусты чуть шелохнулись, и на полянку просочился индеец. Небольшой индеец.
«Ба! Да это же тот самый Яно, который сын Амы, и внук Эммы!».
Гюнтер один раз видел мальчишку, когда приходил к бабке-индианке. На вид пацану было лет двенадцать. Невысокого роста, худощавый, одетый в дикий микст индейской и европейской одежды.
«Штаны вот на нем полосатые, явно не индейские. Но старые и уже вусмерть замызганные!».
Какая-то кожаная рубаха или куртка на плечах, с бахромой, веревочками и прочими завязками. На ногах — короткие мокасины. На голове… Непонятно, что было на голове — то ли шапка, похожая на бесформенный колпак, то ли вообще — гнездо птичье. Еще в прошлый раз Гюнтер, увидев мальчишку, удивился, что тот был менее краснокож, чем остальные родичи Эммы, и менее узкоглаз. Разрез неевропейский, но и не припухлые щелочки прочих.
Молчание нарушил именно Гюнтер:
— Хай, краснокожий брат! Что скажешь? Что привело тебя ко мне?
«Хорош уже выделываться! Насмотрелся фильмов киностудии «Дефа» с Бойким Митричем, а пацан вон — в непонятках весь!».
Мальчишка отмер:
— Эммет сказала найти тебя. Зовет.
«Нет, эти индейцы точно выходцы с полуострова Лаконика, где краткость — сестра таланта!».
— Это срочно? Я, вообще-то, проголодался.
Мальчишка промолчал.
— Ладно, сейчас пойдем. Коня только оседлаю, — вздохнул Гюнтер.
По дороге он попытался выяснить причину, но добился лишь не менее краткого ответа:
— Салали болеет.
Чем болеет девчонка, почему ее не вылечила сама бабка Эмма, на такие вопросы парнишка не ответил. Либо не знал, либо не счел нужным отвечать.
— А как ты меня нашел? — стало любопытно Киду.
— Ты здесь часто стреляешь, — «вот и весь ответ!».
Дома оказался и глава семьи — Йона. Невысокий, кряжистый, сурового вида индеец, молча кивнул Гюнтеру и скрылся в сарае за домом.
«Интересно, откуда пошла дурацкая поговорка: «Молчит, как сто индейцев!». Какая разница, сколько индейцев молчат — один или сто? Все одно, молчание — оно и есть молчание!».
В доме его встретила бабка и хмурая Ама. Женщина, не поднимая глаз, кивнула и прошмыгнула в угол, зашуршала тихой мышью. Бабка Эммет тоже была хмурой, молча повела рукой в угол, указывая на занавеску. Почесав нос, пожав плечами, Кид отправился, куда показали. Здесь стоял топчан, на котором под серым суконным одеялом лежала девочка. Прикрыв глаза, Гюнтер осмотрел ее своим «зрением»: у девчонки были явные неполадки с горлом, а вот что именно?
— Мне надо вымыть руки! — буркнул он, — С мылом.
Старуха удивленно уставилась на него, ожидая пояснений.
— Больных нужно лечить с чистыми руками. Если будет интересно, потом расскажу. А пока — воду и мыло, а также — полотенце. И чтобы — чистое полотенце!
Пока ему подавали затребованное, размышлял:
«А что я знаю о болезнях, которые поражают горло? Ангина? Первое, что на ум приходит. А может, она просто косточкой подавилась? Или… Какая-нибудь дифтерия или… Как ее там? Скарлатина! Об этих болезнях я вообще только слышал. Их же вроде бы, искоренили под корень. Туфталогия получилась. От слова — туфта, ерунда, значит. Так-так-так… Искоренили. А может быть — свинка? Банальная детская свинка. И как понять? Ну, ангина поражает миндалины, это я знаю. То есть, миндалины. А как они выглядят, где находятся? Вспоминай анатомию, балбес! Ты же экзамен по ней сдавал. Угу… Сдавал. Сдал и забыл! На кой хрен анатомия массажисту? Нет, так-то надо, но не слишком. И чего делать? Миндалины резать? А сможешь? Да ну на хрен! Буду лечить, как всегда: наложением рук и подачей силы. Но все-таки… Дифтерийный круп. Что это? А скарлатина? Катя, Катерина, что с тобой стряслось…».