taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 32)
«Ага… Других аргументов нет. Это хорошо!».
— Я же и говорю: не сейчас, а ближе к весне, когда мне исполниться пятнадцать. Я уже сейчас повыше тебя и даже дяди Рудольфа. Пусть силой еще не сравнялся, но если упорно заниматься в течение зимы, то я прилично еще подрасту. На коне я получше многих, ты сам меня учил. С оружием — тоже неплохо. Так почему — нет? Мы говорили с Паулем, он тоже хочет записаться. А его отец поможет нам в магистрате, чтобы записали, не глядя на возраст.
— Еще и Киршбаум-младший?! — воскликнул Карл, — Тогда понятно, откуда ноги растут. Тот — сорвиголова, каких поискать, и ты следом за ним. Чего вам дома не сидится?
— Дед. Вспомни бочки! — ухмыльнулся Кид.
— Тьфу, ты… Рассказал, на свою голову! — дед с досадой покрутил головой.
Гюнтер постарался скрыть довольную улыбку:
— Дед, ты же старый гусар. Неужто не поймешь меня? Конь, сабля, карабин, пара пистолетов в ольстрах…
«Вот так и надо добиваться своего!».
Но дед поставил условие: он съездит к Киршбаумам и поговорит с отцом Пауля. Вот если тот не будет против, если подтвердит свое согласие, то…
— Договорились. После Рождества съездим в Кристиансбург, поговорим с кем надо, — недовольно буркнул дед, вернувшись через несколько дней от родителя Пауля.
«И явственно от него перегаром попахивало!».
Гюнтер встретился в школе с директором и договорился, что он будет продолжать числиться в списках учащихся, но готовиться к экзаменам в начале лета будет самостоятельно и сдаст их вместе со всеми учениками.
— Хорошо. Я согласен, но поблажек на экзаменах не жди, — заявил напоследок директор, — А ты повзрослел, Гюнтер Александр Майер.
«Х-м-м… А с этой «кобылкой» все получилось, как будто само собой, и прошло все как по нотам. Она сама зацепилась языками с Паулем у ограды нашего дома и вполне добровольно с ним любезничала и даже звонко смеялась. Все получилось настолько складно, что тетка Сюзанна потом выговаривала Кейтрин о необходимости вести себя скромнее, я сам слышал! Ну, второй раз пришлось подвести Пауля умышленно, рассчитать, когда Катя будет работать в саду, вместе с Мартой и теткой Амалией, женой дядьки Рудольфа. Прохвост Киршбаум поулыбался девушке, сделал пару неуклюжих комплиментов, и тетке даже пришлось напомнить Кейтрин, что работа сама себя не сделает. Вот так-то — трампам-пам! Осталось только придумать, как на нее, «кобылку» эту, наехать, как построить разговор, чтобы она заткнулась и оставила меня в покое. То есть, вопрос: где, когда ее выхватить, чтобы никто не помешал. Ну и стратегию поведения!».
А вот вопрос с наиважнейшей проблемой Гюнтера — подвис в воздухе! Что-то там у Киршбаума не получалось. Точнее, у него вдруг появилась куча первостепенных проблем, которые требовали скорейшего разрешения. А потом Пауль вообще укатил с отцом в Ричмонд, но обещал вернуться не позднее Рождества.
«Мля… Он улетел, но обещал вернуться! Карлсон сраный! А мне тут изнывай без женской ласки!».
Да, долгожданный обряд инициации откладывался! И это чертовски раздражало Кида.
«Осталось только напевать, как в одном старом мультике:
Глава 14
— Гюнтер! А ты что же — совсем забросил свою губную гармонику? — спросил его как-то Генрих, поставив тем самым Гюнтера в тупик, — Ты же раньше без нее — вообще никуда. А как заставлял злиться всех, особенно Кейтрин, пока не выучился на ней играть.
«Вот так вот! «Штирлиц как никогда был близок к провалу!». Вот так и сыплются тайные агенты и прочие Дж. Бонды: то навыки куда-то пропадают — вдруг! Или, наоборот — новые неожиданно появляются. То ложечку из стакана забудут вынуть. А я-то все голову ломал: что это за предмет такой у меня в ящике стола? Футляр, не футляр. А если футляр, почему не открывается? Почему такой странный? А это оказывается, моя любимая губная гармошка! И, выходит, я на ней умею играть, да? Как интересно, как новизной-то пахнуло!».
— Ну… Ты же помнишь, Генрих, я поперву, после того случая, вообще несколько дней не вставал. Да и потом… Тут помню, тут не помню. Забыл о ней совсем, представь. Не удивлюсь, если вовсе играть разучился! — отговорился Гюнтер от явного «палева», но зарубочку себе поставил: непременно опробовать, проверить свои навыки.
Была у семьи Майеров еще одна особенность…
«Еще одна? А что — еще какие-то были? Х-м-м… Пусть будет первой особенностью — мое здесь появление. Что, не тянет на особенность? Да бросьте вы, еще как тянет! Правда, о моих способностях целителя-руконалагателя… Или как правильно? Рукоположителя? М-да… Ладно, пусть хоть как будет, только не рукоблуда. Хотя… Опять же, актуально, черт возьми. Если откровенно. Но мы об этом — никому, никогда, ни за что! Не расскажем! Еще и этот поганец, Пауль, уехал. И вот как жить, а? Как там в одном фильме было:
— Как жить, немцы?
— Как, как… Каком кверху!
Ведь здесь и сам стал немцем, то есть глупо спрашивать немцу у немцев же, обращаясь: как жить, немцы? Бред!
Да, скотина этот Киршбаум — уехал, не разрешив мою проблему. «Пусть не решит он всех проблем, не решит всех проблем…». А не уехал бы, и впрямь стало бы радостнее жить, пусть не всем, а одному только озабоченному сновидцу. Сволочь, Пауль! Транспарант, что ли, подготовить, и на воротах в имение Киршбаумов повесить: «Пауль — сволочь!». Готикой написать, конечно, немцы же — как еще-то? Что, скажете — умом двинулся Гюнтер-Евгений? Тут недалеко уж до этого!».
А почему — недалеко? Да потому что снова Катя выступила на весь рубель! Сука нехорошая. Перед теткой Сюзанной, как неудобно-то! Оправдываться пришлось, а ведь известно, что кто оправдывается, тот и виноват. Но ведь сказано, что «Рауфик — невиновник!». И ведь всего-то, немного забыв об осторожности, предложил Марте помочь ей в подполье: бочонки там перекатить, ящики переставить. Девчонка порядок там наводила, ну и вот… Ну и что, что разговаривали? Это что — запрещено? А Марта хихикала? Так это он ей анекдот рассказал. Ну, да, немного неприличный. Но — смешной же!
Нет, Гюнтер перед теткой не так оправдывался, конечно же. Попроще, немного испуганно от неожиданности наезда. Сука нехорошая наплела, что он Марту в подвале, как бы это… Потискивал. Не было такого, он к ней даже близко не подходил! Ну как, близко не подходил? Ящики-то вдвоем таскали, то есть все же подходил. Но — не было ничего! Вот и лепетал Кид, как тот ребенок: невиноватый я, поклеп и прочее. Отчего сейчас еще более стыдно. И противно самого себя, что лепетал. И Сюзанна-то особо не наезжала, просто строго спросила… Типа… «А что вы там делали?». И все — поплыл «дурилка картонная», как подруга Ручечника.
«Нет. С этой курвой надо что-то делать. Вот упустил за повседневностью, отложил как будто на потом — получай, фашист, гранату!».
Возможность подвернулась как по заказу. Видимо, смотрел г. Бог сверху и увидел, как мальчонку низа́што, нипро́што угнетают…
«Как того Ваньку Жукова!».
Ну и решил подсобить, известно же, что он: добрый — это раз! что справедливый — это два! И что за всех униженных и оскорбленных, без вины виноватых — это три!
Женщины семьи Майеров по субботам стираются. Привычка какая-то дурацкая, как говорил один гражданин, тоже любящий баню. Стирают они довольно долго, что и понятно: и постельное белье на всех перестирать, и нательное, и вещи носимые. В общем, долго: чуть не с самого утра, как только вода в мыльне нагреется, так и до послеобеденного времени. Замачивают, стирают, кипятят, потому как «Тайда» еще нет, полощут, потом развешивают все это хозяйство на длинных веревках во дворе дома. Потом снова набирают воды во все емкости: и для горячей воды, то есть, те, что стоят на большой печи, так и для холодной — семья-то большая, много воды надо, чтобы всем помыться. Последний, кто остается, подкидывает дров в печь, шурудит там кочергой и уходит. Времени, чтобы вновь нагрелась вода, чтобы первой партии «грязнуль» пойти в мыльню, проходит никак не меньше часа.
«Да нет, больше! Часа полтора проходит!».
Вот и заприметил Гюнтер, что все женщины подались из мыльни, а Кейтрин за кочегара оставили. Не специально наблюдал, опять случайно получилось: из конюшни, где он возился с вороным, дверь в мыльню хорошо видна, и женщины, возвращаясь в дом, проходили мимо конюшни.
«Так, так, так… Как говорил товарищ В. Пух: это «жу» — неспроста! Ну что, работаем? А что делать — надо! Сцыкотно, конечно, но ведь я уже попробовал пустить дело на самотек и что вышло? Нет, мы не будем ждать милости от природы… Вперед, лишенец!».
Дверь в немецкую мыльню, как водится, не скрипнула. Здесь все и всегда в порядке: что надо — прибито, что надо — вовремя смазано, лишь на миг в мыльне стало чуть светлее от открытой двери. Но Кейтрин не заметила, подкидывая дрова в печь. В мыльне было сумрачно: небольшая керосиновая лампа — это не двухсотватка в реальности и не диодная лампа. Так что, когда девушку вдруг схватили сзади, развернули и засунули в угол, она даже пискнуть не успела. Лишь мелькнул испуг в глазах. Мелькнул, но сразу и пропал — разглядела Катя, кто ее ухватил.