taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 30)

А вот сама Кейтрин? Пауль сомневался. Но Гюнтер был уверен, что все получится. Катя все-таки неравнодушна к Киршбауму. Не то, чтобы прямо — «Ах!», но нравится он ей. Это несомненно. Припоминалось, что, стоило лишь Паулю заявиться в гости к Майерам, к Генриху и Гюнтеру, как тут же где-то рядом появлялась и девушка. Вроде и занята домашними делами, и их общением не интересуется, но…

«Чего тогда вертишься рядом? Чего тут жопой крутишь?».

Пауль вздохнул, покачал головой:

— Как с этими бабами все-таки сложно. Вроде бы все правильно делаешь, но… То не так взглянул, то не то сказал. Чего на ровном месте огород городить?

«Ну да: «Вы привлекательны. Я — чертовски привлекателен. Приходите ночью к амбару, не пожалеете!».

— Со всеми сложно? — переспросил Гюнтер.

Киршбаум почесал подбородок, сделал глубокомысленную физиономию опытного, матерого ловеласа:

— Да почти со всеми. Ну, со шлюхами в борделе, с теми все просто. Но ведь то и не дамы. Шлюхе что? Заплатил ей, сколько скажет. Добавил сверху, чтобы была нежна и горяча. Все!

«Х-м-м… А вот интересно мне… Ведь у них и рабыни есть. Наверняка и молодые женщины среди них имеются. И что, Пауль с его похотливостью проходит мимо?».

Несколько косноязычно и попытавшись завуалировать смысл вопроса, Гюнтер, бекая и мекая, но все же поинтересовался. К его удивлению, Киршбаум отмахнулся:

— Да ну их… С ними неинтересно. Там же как? Выбрал момент, чтобы никто не видел, загнул ее, юбку задрал и все.

— Ты, похоже, уже всех перепортил? — как бы не хотелось Киду казаться равнодушным, но голос все же дрогнул, дал петуха.

— А чего их портить-то? — удивился Киршбаум, — Среди них девственниц нет. Ну, если не считать совсем молоденьких. Но моя мамаша за этим следит, что ты! Она же одержима желанием всех их переженить, создать им семьи. Отец ворчит, что деньги для постройки каждой семье рабов отдельного дома уходят большие.

— А сколько у вас рабов? — этот вопрос интересовал Плехова для общего понимания ситуации в целом. Или в среднем.

— Восемнадцать. Это взрослых. Восемь мужчин и десять… Да, десять женщин. А детей… Не помню, много! Они же плодятся как кролики. В каждой семье по три, а то больше ребятишек.

— А как подрастают, куда вы их? Продаете?

Киршбаум возмутился:

— Ты что? Продавать рабов? Нет, мои старики никогда на это не пойдут. Это… Это позорным считается. Тех, кто продает своих рабов, вообще считают аморальными людьми. Так делать нельзя, гнусно это. Вот помню, возле Минца… Ну, знаешь, это туда, ближе к Аллегейни. Там старый плантатор умер, так сын его продал все, решил на Миссисипи податься, в речных перевозках себя попробовать. Так вот… Рабов у него было мало, то ли десять, то ли вообще восемь. Так люди этих рабов раскупили, чтобы они здесь остались, на месте, где жили. А этому молодому наследнику даже руки никто не подал.

— Так как же ему было поступить, если он насовсем уезжал? — хмыкнул Гюнтер.

— Ну, отец сказал, что мог бы и вольную им дать. Там же все рабы были немолоды, давно у прежнего хозяина работали.

— А твой отец давал кому-нибудь вольную?

— А как же? На моей памяти троим. Один сейчас служит в доме брата, в Нью-Йорке. А двое в нашем доме, в Ричмонде живут. Кучер и дворник. Джеки, который кучером работает, иногда сюда приезжает, когда надо что по хозяйству помочь. Смышлёный малый.

— Х-м-м… Пауль… А вот их, рабов то есть, часто бьют? — старался расширить свой багаж знаний Плехов.

— Бьют? — задумался Киршбаум, — Ну, бывает. Иногда. Но наказывают, а не бьют. Бьют — это когда ни за что. А наказание — за проступок. Вот месяца два назад у нас Боб-коротышка напился и давай приставать к Эллис, это жена Мартина, другого раба. С Мартином подрался. В общем, всыпали ему десять плетей, когда в амбаре, связанный, проспался.

«Ну, десять плетей — это за такое даже не наказание. Вон, Влас рассказывал, что у них в станице частенько так наказывали за разное. Смеялся казак, что ему частенько на той скамье лежать приходилось. И десять плетей, по его словам, было минимальное наказание!».

— А бывает, что бьют не за что?

Пауль переспросил:

— Не за что? Х-м-м… Странно. А зачем бить не за что? Не знаю, может, где и бывает такое, только я не слышал. Раб же работать должен, а если его избить, он же, пока не выздоровеет — какой с него работник? Тут же как, Гюнтер… У нас-то рабы давно уже живут. Многие… Да большинство! Здесь и родились. Это еще дед мой их покупал. Я же с ними рядом и вырос.

— Х-м-м… Пауль… А вот ты сказал, ну… Юбку там рабыне задрать. А они же у вас давно. Может, и дед твой также юбки задирал, а может и отец…

Киршбаум засмеялся:

— Ну, про деда не знаю, маленьким был. А отец… Ну… Думаю, не без этого. Ты к чему это ведешь?

— Так получается, что среди этих женщин, которым ты юбки сейчас задираешь… Могут ведь оказаться и тетки твои, а то и вовсе — сестры. Если по деду или по отцу.

Пауль убежденно отмахнулся:

— Ерунду говоришь! Не могут они быть моими тетками или сестрами. Они рабыни. А кто их матерей покрыл… Да какая разница? Они рабыни и все тут.

— А я слышал, что бывали плантаторы, которые жили со своими рабынями и детей общих имели. И признавали их за своих детей. Вольную им давали, учили их, к работе пристраивали.

Киршбаум хмыкнул:

— Ну, если вольную… Да и вообще — каких только чудаков на свете нет! Я вот слышал, как один старый плантатор умом тронулся да завещал все свое имущество своей собаке.

Парень расхохотался:

— Ну и пришлось же потом его наследникам по судам побегать, пока не доказали, что он сумасшедший.

— А у вас есть среди рабов явные мулаты? — продолжал настаивать Кид.

— Да чего ты прицепился к нашим рабам? — рассердился Пауль, но ответил, — Ну да, есть у нас те, кто кожей посветлее, и что? Вот, к примеру, мой слуга Майк. Наполовину светлее, чем обычные негры. И что из этого?

— Так может быть, он твой дядя? Или вообще — брат?

— Тьфу, ты… Прилип же! Не может он быть моим дядей, он младше меня на год. А братом… Все! Отстань, надоел. Он раб, понял? Раб и все тут. Нашел мне тут брата…

Гюнтер видел, что тема для Пауля была не очень приятной, но решил все-таки понять:

— А ты его наказываешь?

— Кого? Майка? Да за что мне его наказывать? Он парень сообразительный, все делает правильно. За что же мне его наказывать?

— Ну, мало ли…

— Да уймешься ты уже с этими неграми?! Заладил же… Слушай! А может, ты этот… Аболиционист? Хотя нет… — Киршбаум немного смутился, — Ты не можешь быть аболиционистом, они же твоего отца убили.

Кид демонстративно нахмурился:

— Вот именно! Ты думай, что говоришь! Еще обзывается… Как дам сейчас в глаз, будешь знать, кто аболиционист, а кто нет.

— Ха! — усмехнулся Киршбаум, — В глаз он мне даст. Еще кто кому в глаз даст! Ишь, разошелся, мелкий.

Гюнтер нахмурился:

— Точно, дам в глаз. А сам не справлюсь, вон — Генриха кликну, и мы с ним вдвоем тебе наваляем!

Пауль насупился:

— Вот же вы, Майеры, все-таки какие: чуть что, так норовите вдвоем навалиться. А так разве честно?

— Честно, не честно… Победителя не судят, он всегда прав. Понятно? Вае виктис!

— Чего ты сейчас сказал? — удивился Киршбаум.

— Это на латыни: Горе побежденным!

— Ага, ну ты всегда умником был. Латынь, смотри-ка ты! Вот тоже странно: чего хорошего в этой учебе? Учишь, учишь, зубришь, зубришь… А зачем? Научился читать, писать, ну и хватит! — цыкнул Пауль.

Им пришлось прерваться: в темноте было слышно, как вроде бы забеспокоились кони. Спавшая рядом на попоне собачонка приподняла голову, сонно уставилась в темноту, прислушиваясь. Потом гавкнула пару раз лениво и снова свернулась клубком.

— Лиса, должно быть! — пробормотал Киршбаум.

Гюнтер кивнул и отложил в сторону карабин, подтянутый поближе. Подкинул в огонь несколько сучков потолще, пристроил рядом остывший кофейник. Киршбаум вытащил из-за пазухи фляжку, взболтнул ею:

— Будешь? — протянул ее Киду.

— Ну, давай, если немного! — согласился парень.

Пауль развеселился: