taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 2)
«Пострела!» — неодобрительно хмыкнул про себя Евгений.
Дед смотрел на Плехова молча, а парнишка, явно взволнованно спросил у больного:
— Кид… Кидди! Х-м-м… Гюнтер, ты как себя чувствуешь?
«Гюнтер? Какой, на хрен, Гюнтер?! Кид, Кидди… Это что такое происходит? Что за сумасшедший дом?».
Было отчего опешить… Если Кид, то это же — ребенок по-английски? Тогда — почему Гюнтер? Это же немецкое имя!
«Все смешалось в доме Облонских! Как вопрошал как-то Пуговкин: «Это чего в моей камере происходит?!».
Не придумав ничего иного, находясь в полнейшем замешательстве, Плехов осторожно покашлял и снова проскрипел:
— Дринк, плиз…
Девчонка, видимо, успокоившись немного, или же из-за присутствия других людей, напоила его в этот раз куда как аккуратнее. Переведя взгляд на застывших в комнате, Евгений спросил:
— Где я?
Причем спросил уже осознанно, сам. Получилось поэтому — по-русски.
«Немая сцена! Занавес!».
Глава 1
Плехов лежал на кровати в своей комнате.
«Вот так-то, блин горелый! На кровати и в своей комнате, ага!».
Прошло два дня с его первоначального прибытия в этот мир нового сна. За это время много что произошло. Хотя все в мире относительно: для него произошло много, а для кого-то, даже вроде бы и близких этой тушке людей произошло всего одно событие: Гюнтер Кид Майер пришел в себя.
Да, да! Именно так: Гюнтер Кид Майер. Вообще-то, если совсем официально: Гюнтер Александр Майер. Ну, положим, Александр — это сейчас, в его возрасте, совсем лишнее, мордой лица не вышел пока что. Но в церковной книге, в той, что хранится в лютеранской кирхе в городке Кристиансбург, округ Монтгомери, штат Вирджиния, записано именно так. И от роду этому телу всего четырнадцать лет.
С самого начала Евгению пришлось включать «тут помню, тут — не помню», ибо растерянности его не было предела:
«Вот же… Сериал, сериал! Какой, к черту, сериал, если третий «сон» — и все время разный!».
Хотя, признаться, второй сон был изрядно продолжителен по времени. Продлившись в реале восемнадцать с лишним часов, он дал возможность сновидцу прожить в теле Плещеева почти четыре года. А это было очень немало!
Однако Евгений полагал, что данный сон продлится и далее, а оно — вон как вышло. И пусть Зацепина успокаивала его, что продолжение «сериала» пусть не сразу, но обязательно будет в будущем, тем не менее сейчас Плехов был на нервах.
«Якорь, якорь! Какой, к черту якорь? Этих якорей мало, что ли, было разбросано в предыдущих снах?! И что-то эти якоря не сработали!».
К тому же, в отличие от предыдущих его приключений, память реципиента возвращалась очень нехотя. Порой мелькало в голове что-то, что можно было опознать так или иначе, но сейчас оставалось только надеяться, что со временем все встанет на свои места.
В тот день, когда он пришел в себя, уже ближе к вечеру, к месту его нынешнего обитания прибыл местный доктор. На Айболита доктор похож не был, скорее уж — на доктора Москвина: был он такой же невысокий, склонный к полноте «живчик» с румяными щеками, улыбчивый, но с холодными, изучающими глазами рептилии. Было доктору на вид лет пятьдесят, чуть более или чуть менее.
Из разговора доктора с дедом Гюнтера Евгений понял, что изначально этот эскулап давал самые неблагоприятные прогнозы по поводу дальнейшей судьбы мальчишки. И сейчас доктор был весьма удивлен, что парень не только не умер, но и вполне себе собирается выздоравливать — по крайней мере, приход его в сознание об этом явно говорил. Доктор тут же «успокоил» деда, что так частенько бывает: перед смертью больному вдруг становится лучше. Но ненадолго, имейте это в виду, герр Майер! На поджатые губы старика и желваки на скулах, доктор обратил внимание не более, чем на пролетевшую мимо окна птичку. Или, как вариант, на ржание лошади где-то неподалеку.
«Такая вот терапия словом!».
— Мальчик! Ты слышишь меня? — наклонился «врач-шарлатан» над постелью больного.
— Да, сэр… — прошептал Евгений.
— Как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит? — начал опрос врач.
— Голова… Очень сильно болит. Спина тоже, но меньше!
— Ну так это — нормально! — жизнерадостно заявил доктор, — Мало кто может похвастаться таким везением — размозжить голову о камень, отбить спину… Кстати! Ты чувствуешь ноги и руки? Попробуй пошевелить ими.
Плехов демонстративно пошевелил ступнями, пальцами ног, потом подвигал руками. Пока — еле-еле, так как любое движение отдавалось резкой головной болью.
— Я же говорю — невероятно повезло: и позвоночник остался целым! — снова возопил доктор-жизнелюб.
— Сэр! Может быть, тогда отвязать эту доску, что под моей спиной? Очень уж давит она… На спину давит, лежать жестко. И голове больно лежать на твердом, — прошипел сновидец.
Доктор пожевал губами, подумал:
— Не рекомендую! А вдруг позвоночник хоть и не сломан, но поврежден? И лежание на мягком может повредить его сильнее?
«Блядь! Где логика? Проверил же, что руки-ноги шевелятся?! А на жестком лежать — оно лучше для здоровья, чем на мягком? Лепила, блин! Врач-вредитель!».
Потом доктор зачем-то проверил горло пациента. Ага, прямо вот: высуньте язык и скажите: «А-а-а!». Поцокал языком, оттянул веко мальчишки, присмотрелся:
— Герр Майер! А какого цвета глаза были у вашего внука прежде?
Старик пожал плечами немного растеряно:
— Голубые, вроде бы… В мать у него глаза были. Точно — голубые!
— М-да… — доктор снова всмотрелся в больного, — Странно! А вот сейчас правый почему-то — зеленый! Хотя… Глазные яблоки у него сейчас затекли кровью, может, поэтому цвет изменился? Ладно, понаблюдаем дальше.
Дед подал голос:
— Я помню, у нас в эскадроне случай был: гусару одному по голове банником перепало изрядно. Так вот, у него тоже цвет глаз изменился: один остался прежним, а другой цвет поменял. С коричневого стал зеленым.
— Да? Ну что же… Я тоже что-то подобное слышал! — неуверенно пробормотал служитель Асклепия.
От вдруг навалившейся усталости глаза Плехова… Тьфу ты! Гюнтера, конечно же. Стали закатываться, и он плавно отошел ко сну. Сквозь дрему он еще слышал какое-то бурчание деда, ответы доктора, но смысла уже не улавливал.
На следующее утро он проснулся от громкого стука входной двери комнаты. Приоткрыл глаза…
«Ага! Это снова та рыжая!».
Минутой позже в комнату заглянул давешний светловолосый парнишка:
— Гленна! Мы с дедом будем у конюшни. Ты, если что, крикни нам!
— Топай уже, Генрих! — отмахнулась от него девчонка, — Думаю, с вашим Кидом ничего плохого уже не случится. У него, как у кошки — девять жизней!
Парень засмеялся, но тут же осекся:
— Получается, уже восемь! Я так испугался за него, что чуть не обделался прямо на месте, там у ручья. А потом еще и дед вожжами всю спину исполосовал!
И опять девчонка оказалась равнодушна к страданиям ближнего:
— Не удивлюсь, если на самом деле ты все-таки обделался. И вообще — старый Майер мало вас порет. И тебя, и Кида. Еще бы и этому Киршбауму наподдать не помешало бы!
На этом общение парня с девчонкой подошло к концу. Тот отправился восвояси, а рыжая уселась на стул и принялась болтать ногами.
— К-х-х-а… Гленна! Подай попить, пли-и-и-з…
Рыжая вздрогнула от неожиданности, но, подхватив кружку с тумбочки, напоила больного.
— Ты как, Кидди? — а вот сейчас ее голос был более участливым, без издевки.
— Хреново, рыжая! — ответил Евгений.
«Да что опять-то? Гюнтер же меня зовут. Здесь, по крайней мере!».
— Я тебе сколько раз говорила — не называй меня рыжей? — голос Гленны стал подчеркнуто строг.
— Что же поделать, если солнышко тебя так любит? — примирительно протянул Гюнтер, — Разве же это плохо, когда солнце так любит человека?
— Да? — голос девчонки прямо-таки сочился сарказмом, — Все ирландцы рыжие! И, судя по их жизни, что там, на Родине, что здесь, в Америке, непохоже что-то, чтобы их кто-то любил!
— Сама же знаешь: пастор, то есть ваш падре, говорит, что кого бог любит — на того он насылает испытания! — «Насколько помню, почти все ирландцы-переселенцы в США — католики!».