taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 18)
Даже Великая Виктория, когда США завоевали Техас, Калифорнию, Нью-Мексико велась теми же ополченцами. Победили не потому, что были сильны, а потому что противник был еще более слаб.
«Десять долларов, Карл! Десять долларов получает военнослужащий Штатов в месяц. Тогда как зарплата чернорабочего в Нью-Йорке не менее тринадцати долларов и доходит до пятнадцати, а то и семнадцати. Кого они с такими зарплатами надеются привлечь к делу обороны страны? А всеобщей воинской повинности нет. Призыва нет, ибо это противоречит принципам свободы, в том числе — личной свободы. Так и хочется вслед за Задорновым воскликнуть: «Ну, тупые!».
Хотя нет, они не тупые, они просто жадные. Зачем тратить деньги на армию, если никаких угроз нет? Кто будет угрожать свободе и независимости нэньки-Америки? Европейские державы? Да я вас умоляю! В Европе в это время шли свои, совсем другие и взрослые игры. На кой хрен европейцам все эти колонии, когда тут, у самого дома идет «заруба»: все против всех! Кровища льется рекой и конца, и края этому не видно. Галльского петушка так ощипали, что духа у франков впоследствии уже не было. Никогда и никакого.
Франция легко согласилась продать янкесам Луизиану. На минуточку! Это совсем не та Луизиана, которую мы знаем по двадцатому веку. Купленная Луизиана — обширные пространства от Мексиканского залива и до канадской границы. Куда больше той же Аляски, несколько современных штатов располагаются на этой территории. Потом Флорида, которую также купили почти за бесценок. Орегон, который Англия отдала практически бесплатно. С кем воевать? С мексами? М-да… Там вояки еще похлеще амеров.
Глава 8
По прикидкам Плехова шли они довольно долго, но пришли на место, когда еще даже рассветать не начало. У Киршбаума была отцовская «Браун Бесс», а Генрих тащил на плече короткий кавалерийский штуцер. Но парни и не предполагали стрелять: зачем, если с ними Кид? Вот он пусть и стреляет!
Но — оружие! Охота! Они взрослые. Добытчики, ага. В общем, понты корявые, подростковые. Выбрав место, они расположились: Гюнтер улегся на вершинке довольно крутого бережка ручья, а парни расположились позади него и чуть ниже, приготовившись болтать о разном.
Кид проверил ход затвора карабина, тщательно осмотрел картридж, вставил его в патронник. Не менее тщательно отнесся и к выбору капсюля. Проделав все это, подняв прицел, приготовился ждать, внимательно глядя на противоположный берег ручья, где по прогалу между кустами орешника ожидался выход на водопой оленей. Расстояние было — метров семьдесят, не больше, то есть дистанция плевая, из разряда детских.
Краем уха прислушивался к шепоту сзади. Солировал Киршбаум, что-то горячо рассказывая Генриху, который изредка хмыкал, а то и коротко посмеивался, фыркая себе под нос. Кид покосился на парней, Пауль как раз обеими руками изображал что-то объемное, а Генрих недоверчиво хмыкал.
— Это о чем он рассказывает? Не о Кейтрин ли, случайно? — также шепотом поинтересовался парень.
Брат усмехнулся:
— Нет. Это Пауль врет, как он в Ричмонде стащил у отца десять долларов и сбежал в бордель. Вот показывает сейчас, какие у шлюхи были титьки.
Киршбаум возмутился:
— И ничего я не вру! Так все и было. Там знаешь, какие «дойки» были?! Да на них спать можно было, как на подушке. А жопа — во!
Разведя руки, Пауль показал, какого размера достоинства были у проститутки. Потом рассказчик обратился к Киду:
— Эй, Кидди… А тебе нравятся большие титьки?
Гюнтер хмыкнул, не отрывая взгляда от того берега:
— Да не знаю… Если так посудить, баба — она же не корова, зачем ей большое вымя.
Киршбаум в корне не согласился с такой оценкой прелестей дамского пола:
— Да что б ты понимал. Титьки должны быть — во! А жопа — во! — потом повернулся к Генриху и продолжил рассказ:
— А еще она… Знаешь, как здорово в рот брала?! У-у-у… Тут, Генрих, словами не описать.
Гюнтер почувствовал горячую зависть к приятелю и разозлился:
— Титьки, жопа… Вот ты все по нашей Кейтрин вздыхаешь, а ведь у нее и титьки не такие здоровенные, и жопа вовсе не тех размеров, которые ты показал.
Киршбаум осекся, помолчал, но потом признал:
— Да… Кейтрин у вас… Да. Какова девка, а? Вот с ней бы… Ох, и горяча, должно быть!
Гюнтер сорвал травинку, сунул ее в рот и покусал:
— Ну так и чего ты? Объездил бы ее и делу конец!
В разговор влез Генрих, пробормотал укоризненно:
— Ты чего, Кидди? Она же наша сестра, зачем ты так?
Парень рассердился и прошипел:
— Сестра, сестра… Во-первых, она нам неродная, во-вторых… Во-вторых, вредная она! Вредная и злая, как бабка Гретта. Если к тебе она не цепляется, то мне уже все кости сгрызла своими колкостями. Она же и говорить-то нормально, вообще не говорит! Что ни слово, то пакость какая-нибудь. Шипит как змея!
Вмешался вновь Киршбаум:
— Вот я и говорю: горячая она, должно быть…
Гюнтер сплюнул с досадой:
— Говорю, говорю… А ты бы не говорил, а разложил ее, как надо. А то только и знаешь, что говоришь. Впустую.
И снова вмешался Генрих:
— И все же нехорошо так вот о сестре говорить, Кидди. Пусть и не родная она…
Дальнейшее обсуждение пресек Гюнтер:
— Ну все, хватит… Вон, уже вершину Смоки солнцем осветило. Сейчас тихо нужно сидеть, в любой момент олени могут появиться.
Когда стайка оленей осторожно появилась в просвете кустов, Кид негромко цыкнул, привлекая внимание парней. Потом протянул руку назад и пошевелил пальцами, требуя полного молчания. Но добился обратного: и Генрих, и Пауль осторожно подползли к нему.
— Ух ты! Какой вожак! Ты посмотри, какие у него рога. Давай, Кид, стреляй в него! — горячо, в самое ухо ему зашептал Пауль.
Гюнтер присмотрелся: кроме вожака, были двое самцов помоложе — годовалые, не иначе, четыре самочки и три олененка. Подышал, выравнивая дыхание, припал к прицелу…
— Бах! — неожиданно громко хлестнул по ушам выстрел.
— Эх, мазила! — выругался Киршбаум, увидев, как упал один из молодых оленей, — Не попал в вожака!
— А я в него и не стрелял! — буркнул Кид, — Он красивый, пожалел я его.
Стрелок приподнялся, осмотрел берега ручья. Табунка оленей уже и след простыл, лишь лежала на траве тушка добытого. Подхватил карабин и начал, не торопясь спускаться с обрыва. Отвлекся на секунду, глядя под ноги — валуны в русле ручья требовали к себе внимания. И тут же услышал, как заорал Пауль:
— Подранок! Уйдет! Эх, стреляй, Генрих!
Кид подняв голову, увидел, как пытается подняться на ноги олень, выругался про себя и постарался бегом, прыгая по камням, переправится на тот берег ручья.
«Вот оно, значит, как дело было. Да уж, вроде парень и не новичок в лесах, но… И на старуху бывает проруха!».
Память Гюнтера Майера возвращалась понемногу, и Плехов был этому рад: все меньше возможностей накосячить в общении с родными.
— Поводи его, Гюнтер, поводи… Пусть остынет! — распорядился дед, — Потом расседлаешь, вычистишь и напоишь. А ты, Генрих, седлай двух пони, съездим с тобой на верхний луг, посмотрим. Там Келли говорил, пару столбов в ограде заменить надо.
Они занимались выездкой вороного жеребца. Конь этот был совсем молодой, год назад дед Карл купил его, полагая пустить на племя. Гюнтеру тоже нравился коник: красивый, хоть и норовливый по молодости, умный, но и с характером.
Хоть Плехов уже немного разбирался в породах коней, но однозначно не мог бы утверждать, кто есть в крови это жеребца. Вроде бы и «англичанин» присутствует, и что-то от «араба» есть, но и «кавказцев» напоминает. И вообще, Евгению нравилось возиться с животными, они были честными, показывали, что им нравится, а что нет, умели быть благодарными за хорошее отношение.
Казалось бы, даже эмоции их он чувствует: когда лошадка сердится, когда грустит, а когда недомогает. Вот и сейчас вороной был немного раздражен прошедшим занятием: кому понравится, когда над твоей задницей нет-нет, да звонко щелкает конец кнута. Кид постарался успокоить коня, расседлал и для начала тщательно обтер связанным из сена пучком, перешел к чистке.
«Медитативное, надо признать, занятие. Ничем не хуже чистки оружия. Только от оружия нет вот этой волны благодарности и приятия!».
Конюшня деда была сложена из дикого камня. Качественное и добротное сооружение! Ясли… Даже не ясли, а полноценные денники на двенадцать лошадей, широкий проход между ними, тот, в котором с торцов здания вполне свободно размещались две повозки: небольшой фургон и повозка, чем-то напоминающая Плехову четырехместную пролетку.
«Визави де ля Домон», почему-то всплыло в голове французское название подобной повозки. Это когда в повозке размещены две скамьи, чтобы пассажиры располагались лицом друг к другу. Четырехместная, значит. Хотя при необходимости, в ней могли разместиться и шестеро, если потесниться. Имелись и складные кожаные «поверхи», козырьки, раскладываемые навстречу друг другу, и кожаные же фартуки, что позволяли закрыть короб снизу и до середины повозки, превращая ее тем самым, во вполне уютное средство передвижения. Кожаные, мягкие скамьи, небольшая подвесная керосиновая лампа. Скамья кучера могла разместить еще одного пассажира. Добротно все, продумано. В такой повозке можно было и на приличное расстояние отправляться, не дилижансы «Конкордия» и «Веллс Карго», конечно, но — вполне.