taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 17)

«Блин горелый! Они что — без белья?!».

Гюнтер опешил, случайно обратив внимание на облепленный мокрой тканью юбки зад «кобылки».

«Охренеть! Как бы мне… Отсюда свалить по-английски? А я еще не понял, дурачина, почему Марта смутилась, когда я предложил свою помощь!».

Похоже, его оторопь не осталась незамеченной, и Кейтрин, фыркнув, отошла в сторону, где стояла бочка с водой. Демонстративно глядя на Кида, девушка наклонилась, медленно умылась, небрежно проливая на сорочку струйки воды, заставляя тем самым ткань еще больше прилипнуть к шикарной груди, и, презрительно усмехнувшись, процедила:

— Ну и чего ты пялишься, бесстыжий сопляк? Куда уставился?

Ткань одежды облепила не только ее грудь. Юбка, будучи не менее мокрой, тоже весьма откровенно обозначила крепкие, стройные ноги.

Не отрывая вызывающего взгляда от парня, стерва засмеялась:

— Помнишь, Марта, как этот извращенец, поглядывая за нами, свалился с крыши кухни и сломал себе руку? Я думала, что взрослея, он поумнеет, но — нет! Он умудрился разбить себе голову, став лишь еще глупее.

«М-да… Был такой случай, память Гюнтера хранит этот конфуз. Два года назад, когда на рождественские праздники Пауль Киршбаум отпросился у родителей ночевать у Майеров, он поздним вечером подбил Гюнтера и Генриха вылезти на крышу кухни, подобраться к окну спальни девушек, в расчете увидеть кого-нибудь из них голой, конечно же. Когда они были вдруг замечены, парни сумели быстро вернуться в свою спальню, а Кид, поскользнувшись на обледенелой крыше, сбрякал вниз. И хотя никакого перелома руки тогда не случилось, только сильный ушиб… Но какой конфуз, стыд-позор! Да еще и дед выходил его наутро вожжами на конюшне. И, что самое обидное, никаких голых девичьих тел они не увидели: девушки были в длинных и просторных ночных сорочках!».

— Я вот смотрю на тебя, Кэти, и удивляюсь, — не отводя взора от прелестей родственницы, протянул Кид.

— И чему же ты удивляешься, маленький засранец? — приподняла бровь девушка.

— Удивляюсь тому, как же это странно… Природа дала тебе такое красивое тело и не менее красивое лицо… Но почему она не дала тебе ума и душевной доброты? Почему в этой красивой голове столько злобы?

Кейтрин приоткрыла рот для очередной словесной гадости, не иначе, но почему-то замялась, а потом раздраженно бросила:

— Марта! Давай таскать эти чертовы ящики.

Гюнтер подумал:

«Может быть, плюнуть и уйти? Пусть сами пиздякаются, без моей помощи. Но Марта-то здесь при чём? Это все эта… От недоеба бесится. Хотя какой тут недоеб? Она же, скорее всего, еще девственница. Тут полное отсутствие любого вида секса!».

Он продолжил монотонно выполнять работу, при этом не отказывая себе в удовольствии открыто пялиться на телеса «кобылки», вызывая у той волны злости. Марта притихла, боясь попасть под горячую руку сестры.

Через некоторое время ощутимо висящее в воздухе напряжение немного рассосалось.

— Марта… А как вы выносите этот запах? Голова не кружится?

Подвяленные и смоченные листья табака пахли, на первый взгляд, приятно, но по мере работы их запах становился настолько навязчивым, что и впрямь начинала кружиться голова и подташнивало.

Марта улыбнулась, пожала плечами:

— Привыкли, наверное. Принюхались уже. А поперву-то, конечно, дурно было.

Когда уже к вечеру они закончили, Кэти, некрасиво скривив губки, прошипела:

— Сегодня Кид не будет спать всю ночь. Скажи честно, сопляк, рукоблудить будешь?

«Ну, на такие дешевые трюки я уже в школе не реагировал!».

Он усмехнулся, покивал придурковато:

— Не буду отрицать, возможно, так и будет. Говорю же — у тебя очень красивое тело, так просто такую картину не забыть. Только вот и тебе, Кэти, было бы неплохо сегодня поласкать себя пальчиками, раз уж ебаря у тебя нет. Я думаю, сбросив напряжение, ты станешь добрее. Попробуй, уверен — тебе понравится!

Девушка захлебнулась возмущением и отрывисто бросила Марте:

— Что стоишь?! Пошли! — после чего девушка быстро удалилась.

Марта испуганно прошептала:

— Кидди… Ты дурак? А если она маме расскажет?

— Что она расскажет? Как она издевалась надо мной? Как демонстрировала свои прелести? Нет, Марта, она не настолько дура, чтобы так позориться. Молчать она будет, молчать и пакостить втихушку.

«Но надо иметь в виду: по крайней мере, один недоброжелатель у меня здесь уже есть. И это точно. Вот был бы я постарше… Можно было бы самому отодрать ее, и стала бы она шелковой и ласковой. А получилось бы? Х-м-м… Но хоть попробовать стоило бы!».

Но в тот вечер вовсе не картинки горячей «кобылки» будоражили воображение парня. Стоило только задремать, как…

Они вышли еще затемно, но заблудиться не боялись: все окрестные места были ими обследованы еще в детстве. Гюнтер нес на плече новый карабин Шарпса, выклянченный у деда по такому случаю. Вроде бы и обычный карабин, но откидной диоптрический прицел делал из оружия почти снайперскую винтовку. А Гюнтер был лучшим стрелком среди Майеров. Ну, так вышло несмотря на его совсем юные годы. Вроде бы умели пользоваться оружием все мужчины семьи, но лучше всего получалось именно у него. И этот факт поначалу даже вызывал раздражение и зависть у других родственников — сопляк же совсем!

Дед Карл вообще, невзирая на ворчание Иоганна и — еще больше — бабки Гретты, уделял много внимания обучению и даже натаскиванию своих внуков к владению оружием. И ружья, и карабины, и пистолеты… Даже с саблями заставлял упорно тренироваться!

«Старый милитарист, чё!».

Одной из причин, по которой Карл выделял Гюнтера и относился к нему несколько лучше того же Генриха, было то, что со всеми этими орудиями убийства у Кида получалось управляться куда лучше. То ли генетическая предрасположенность, то ли особенности строения организма, а может — чуточку большее внимание и интерес ко всему этому? Но факт есть факт: и с огнестрелом у Гюнтера выходило заметно ловчее, и старой дедовской саблей махал на зависть всем.

Поначалу Генрих пытался угнаться за младшим братом, даже занимался больше и упорнее, пытаясь побить сопляка учебным клинком, но не выходило ничего: ловок был младший. И чем старше становился Гюнтер, тем сильнее и отчетливее становилось его превосходство.

Иоганнычи к этим занятиям относились с пренебрежением: дурью мучается Карл, сам этой дурью мучается и внучков своих тем же самым заниматься заставляет. И если пострелять они еще изредка соглашались — в охотку, под настроение, то вот с саблей… Гюнтер полагал, что они даже не догадываются, с какой стороны за нее браться!

Здесь, в Штатах, фехтование вообще было не в почете, почиталось за придурь аристократии Старого Света: «Есть ружья, есть пистолеты. А сейчас и револьверы новые есть, так какого же черта махать этой железякой?! К чему это, если можно ухлопать противника с расстояния в сто ярдов?».

Но тем не менее сабли у американских военных были. Больше, конечно, как деталь обмундирования: «Ну принято так, что тут поделаешь? Дань традициям!». И лишь немногие офицеры из высшего света могли хоть что-то продемонстрировать во владении холодным оружием. За огнестрелом будущее и точка! Они даже штатную кавалерийскую саблю прозывали «кистеломом», дескать, тяжелая и неудобная, помашешь ей минут пять, десять, потом рука болит, кисть ломит.

«Ну так заниматься нужно, заниматься! Тогда и соответствующие мышцы нарастут, связки укрепятся. А то — «кистелом», «кистелом». Тунеядцы и недоумки!».

Именно так характеризовал американских военных дед Карл. Старик вообще не выбирал выражений в характеристиках местной армии: «шайка неумех и идиотов», «никчемные бродяги, пришедшие в армию, потому как больше нигде не нужны и ничего не умеют». Да и к офицерам относился примерно так же: с презрением и пренебрежением.

— Один наш прусский кавалерийский корпус мог бы захватить эту страну легко, играючи, даже не вспотев!

Наверное, дед несколько преувеличивал, но совсем немного. Очень уж армия Соединенных Штатов была несерьезной. К середине девятнадцатого века численность всех вооруженных сил Штатов составляла всего шестнадцать – восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч на такую страну — это даже не смешно! Все эти «огромные» силы распределялись нанослоем по всей территории, небольшими гарнизонами в ключевых точках. Побольше — на западе страны, где «мишпуха» с индейцами вяло тлела, иногда разгораясь, а иногда почти затухая.

Все войны, которые вела в восемнадцатом и девятнадцатом веке страна, велись силами милиционного войска. Ополчением, проще сказать. Собрались, поорали, выбрали временных командиров, повоевали в свое удовольствие, между питьем кофе и лаканием виски… С разным результатом повоевали: когда получше, типа Великая американская революция и Война за независимость, когда похуже, например, война с Мелкобританией во время европейских наполеоновских войн.

«Нашли же время, ага! Типа бритты заняты в метрополии и Европе, сил у них здесь ни хрена нет. Айда, робяты, Канаду с провинциями захватим!».

Но даже мизерные силы бриттов вполне успешно выпнули янки из Канады, а потом с ответным визитом прибыли в США. Походя спалили Вашингтон, показав свободолюбивым янкесам, чьи в лесу шишки. И после этого ушли с чувством выполненного долга.

«Натыкали носом в какашки как пакостного кота. Притом, что наглы никогда не были сильны на суше!».