taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 16)

Гюнтер начал самостоятельно выбираться из комнаты. Здорово помогали костыли. Теперь уже два костыля, второй тоже был изготовлен дядькой по просьбе Кида. Он пытался слегка ступать на больную конечность, но иногда, стоило только потерять осторожность, ногу простреливало такой болью, что в глазах темнело. Потому осторожно, на мягких лапах!

Еще через недельку он первый раз вышел на завтрак, к общему столу. Исподтишка с любопытством огляделся. Столовая была совсем немаленькой и даже в чем-то уютной. Здоровенный стол позволял без тесноты рассаживаться большой семье. Стулья, а не лавки, как можно было бы подумать.

«Ну да, дядька же и двоюродный брат столяры, потому — стулья!».

А вот лавки все же имелись: стояли вдоль стен. Еще из мебели имелись несколько шкафов, отнесенных Гюнтером к категории «буфет обыкновенный». Парочка комодов. У камина в углу — столик, несколько удобных кресел. И везде, везде какие-то шторочки, вышитые занавески и прочая продукция женского рукоделия.

«А ведь уютно, блин! Наверное, в такой столовой очень здорово собираться всей семьей зимними вечерами, когда полевых и огородных работ нет вовсе, а работы по уходу за скотом и прочая домашняя суета заканчиваются пораньше!».

Майеры завтракали по-простому: похлебка, оставшаяся с ужина, много ржаного хлеба, сыр, бекон. Кофе, как основной напиток буднего дня. Иногда к кофе бабка Гретта подавала какой-нибудь пирог, типа штруделя.

Его первый выход не повлек за собой какого-нибудь ажиотажа: выздоровел, ну и хорошо. Сейчас он сидел за столом напротив Генриха, поглощая пищу, ненавязчиво разглядывал своих родных. В одном торце стола восседал дед Карл, как глава большой семьи. По обеим сторонам от него разместились Гюнтер с братом.

Трапеза начиналась с молитвы. И здесь опять была видна некоторая особенность Майеров: вроде бы положено, что молитву читал патриарх, но дед Карл уже давно передоверил это дело деду Иоганну. Не шибко-то Карл верует и относится к этому наплевательски, выполняет только формальную сторону: помолились, ну и славно!

На другом конце стола сидел дед Иоганн. По правую и левую руку от него размещались уже чада и домочадцы Иоганновичи. Они-то и занимали все свободные места за столом. Гюнтер искоса осмотрел родственников и хмыкнул про себя:

«У деда Иоганна прямо-таки свой ранжир, местничество, как в боярской думе!».

По правую руку от старого бондаря сидела все та же вредная бабка Гретта. Далее за ней располагалась их дочь Сюзанна, за которой сидели по старшинству — Кейтрин и Марта, внучки, то есть.

«Ага-ага… Та самая кобылка Кейтрин, по которой пускал и пускает слюни мой дружок Пауль. И ведь прав, пройдоха, есть в этой семнадцатилетней кобылке все, чтобы пустить на нее слюнку: смачная крепкая задница, ярко выраженная талия, большая грудь… Только вот непонятно, какого размера, но видима отчетливо. На лицо? Ну, на мой вкус подбородок тяжеловат, и веснушек многовато. Но в целом, в целом — да, хороша кобылка. Глаза коровьи? А вот здесь, как что-то мне подсказывает, парни явно ошиблись: разрез глаз и их обычное выражение, да, вроде бы говорят о невеликом уме девушки. Только вот пару раз заметил я, как она поглядывала на окружающих. Нет, тут скорее хитрости полно, а не коровьей тупости. Хитра Катюша, выбрала этакую маску простушки. Надо с ней ушки держать востро: такие девушки, как правило, особой добротой не отличаются и довольно злопамятны!».

А вообще, как помнил Гюнтер, мать Марты и Кейтрин, Сюзанна — вдова, и вернулась под родительский кров лет этак шесть назад, после смерти мужа. Что-то там произошло между ней и тамошними родичами: то ли так поделили наследство умершего, то ли наоборот — не поделили. Но подробностей Гюнтер не знал, ему, как подростку, сие было неинтересно.

По другую сторону стола сидело все семейство дядьки Рудольфа: жена, старший сын, тот самый Иоганн-младший, потом двенадцатилетний Карл и младшая Гретта.

«А дядька-то Рудольф — хитрован! Вон как обозвал своих детей, чтобы, значит, и отцу своему и матери потрафить. Но ведь это же не все родичи мои. В Кристиансбурге живет с семьей дядька Фридрих, лавочник, а в Ричмонде, тоже с семьей — тетка Эльза. Как тут всех запомнить-то? Это же поминальник какой-то заводить нужно, а то так ошибиться, как плюнуть! Хотя нет… Поминальник — это вроде бы книжка, куда вписывают усопших для поминовения. Или я не прав?».

Получалось, что Майеры глубоко пустили корни в землю американского штата Вирджиния.

После завтрака, вслед за дедом и Генрихом, Гюнтер, постукивая костылями, вышел во внутренний двор.

— Ты как себя чувствуешь, Хюнни? — обратился к нему дед, набивая трубку.

— Еще не совсем хорошо, фатти. Спину еще тянет, и на ногу наступить полностью не могу, стреляет аж до спины, — повинился Кид.

— Плохо! — буркнул, затягиваясь, старик, — Вороного выезжать надо побыстрее, а у нас с Хайнрихом времени на все не хватает.

«Интересно он произносит наши имена: как будто смягчает согласные и тянет гласные. Странно. Не предполагал, что у пруссаков такой выговор!».

— Я постараюсь поправиться поскорее, фатти! — кивнул Кид, желая смягчить сердитость деда.

— Ладно, — махнул тот рукой, — Поправляйся поскорее, работы много!

Следующие три дня Гюнтер занимался тем, что перечитывал учебники. Ничего сложного для себя не обнаружил, лишь несколько задачек заставили его посидеть с карандашом в руке, чиркая бумагу. И то лишь потому, что задачки эти были не столько на математику, сколько на логику, чего он сразу не понял. Да еще доставляло неудобств эта самая система мер, весов, длины и расстояний. Голова пухла от желания все это пересчитать в давно привычной системе, но — нельзя, не поймут!

Что еще было неудобно, так это то, что точного времени обеда в летнее время у Майеров не существовало. Завтракали все вместе, ужинали также, а вот обед… На обед домочадцы могли приходить по-разному, в зависимости от вида и места работ. К примеру, дед с Генрихом могли вообще уехать на дальние выпасы, проверять скот и заниматься чем-то еще, возвращаясь только к ужину. Иоганнычи вроде бы приходили в одно время, но лишний раз сталкиваться на кухне с вечно ворчащей бабкой Греттой Киду не хотелось. Вот вообще не хотелось! Противная эта бабка — жуть! И по памяти парня выходило, что такой она была всегда: ворчливой, придирчивой, нудной. Однако было заметно, что вредность ее смягчалась в отношении своих детей и внуков, а вот в отношении деда Карла, Генриха и Гюнтера получалась как бы не более обычного.

Пользуясь статусом больного, Гюнтер упросил Марту, чтобы она приносила ему днем что-то на перекус в его комнату. Как правило, это был большой ломоть хлеба, сыр и окорок, или кусок пирога. Сегодня девушка принесла ему небольшой кувшинчик пива, как он понял — стянула на кухне из-под носа бабки.

— Спасибо тебе, добрая девочка! — пробурчал он набитым ртом, вызвав веселую улыбку сестры, — Хочешь пива?

Пиво было вкусное и совсем не крепкое, больше напоминавшее русский квас.

Марта смешно сморщила носик и призналась:

— Мне больше компот нравится.

— Еще раз спасибо, милая Марта. Спасибо тебе, красавица! — благодарил он девушку, глядя ей в глаза.

Она смутилась, замешкалась, а потом попросила:

— Кидди… Ты меня так не называй…

— Почему? — удивился он, — Ты же и правда красивая.

Марта замялась:

— Мне это приятно, конечно, но… Вдруг кто услышит. И могут неправильно понять. Тебе-то все равно, да и головой ты ударившийся, какой с тебя спрос. А мне… Не надо, Кид.

— Ну, хорошо, как скажешь! — пожал плечами он, — А если никого рядом нет, я могу тебя так называть?

Марта надула щечки, сжала губки:

— Кейти… Зараза такая, уже слышала и ну меня подначивать. А я ей говорю: что здесь такого, он же мой кузен. А она, такая… «Вот так кузены воркуют, воркуют, а потом и грех может случиться!».

«Вот же кобыла! Ей-то что с того? И вообще, сдается мне, что Кейтрин эта уже созрела, а вот выплеснуть все накопившееся не может. Оттого и злится, стервь! Мужика ей надо ядреного, чтобы отодрал как положено, тогда может быть, и помягшеет!».

А вообще, Плехова удивил тот факт, что дома у Майеров все говорили только на немецком, несмотря на то что уже не первый десяток лет жили в англоязычной стране. Лишь выходя за пределы семейного круга, легко переходили на английский, к примеру, в общении с Келли и другими. Но вот некоторые имена, а точнее, их варианты, произносили почему-то на английский манер. Отсюда Гюнтера называли по прозвищу Кидом, или чаще — Кидди. Ту же «кобылу» Кейтрин именно так, а не как-нибудь… Катарина там или Кэт, что было бы понятнее, с немецкой точки зрения. Да и дядьку Фридриха иногда называли Фредом или Фредди.

«Забавно. Наверное, еще поколение-другое, и они полностью перейдут на английский. А может быть, и нет!».

Еще через несколько дней Гюнтеру пришлось столкнуться с «кобылкой» и ее стервозностью лично. Он сам напросился помогать девушкам, которые возились с обработкой урожая табака. Просто потому, что здесь, на этой работе, не нужно было много ходить и напрягать еще не совсем здоровую ногу.

Марта и Кэт занимались подготовкой табачных листьев к ферментированию. Для этого из бурта собранного табака поздних сортов, листья аккуратно извлекались, чуть смачивались водой, аккуратно разглаживались и укладывались на деревянные «противни» метровой длины. Каждый слой накрывался влажной холстиной. И так — слой за слоем. Когда же укладка равнялась высоте бортиков лотка, последний заносился в сарай и закладывался в ячейку шкафов, расположенных вдоль стен. Работа была пусть и не такая тяжелая, но довольно кропотливая и нудная. К тому же, все время возясь с водой, на все еще жарком солнце… Да и в сарае том было душно и влажно. В общем, одежда девушек была довольно мокрой от воды и пота, то есть…