taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 20)

«Нехило, да. А мы еще возмущались признанию нашего Гаранта, что из ста двадцати миллионов долларов, выделенных на подготовку Олимпиады в Сочи, действительно пущено в дело лишь сорок. Остальные пропали, канули в Лету! Так, там, получается, украли «всего-то» пятьдесят два процента средств. А здесь, выходит, спиздели семьдесят пять процентов! Так что наши там — котята, по сравнению с этими акулами капиталистического труда!».

Плехов в очередной раз подумал, что таких людей не исправит уже ничего. Тут только точку ставить — пулей в лоб.

«А ведь сейчас это сделать куда проще, чем там, у нас в реальном будущем. Нет еще и признаков появления предтеч тех служб безопасности, которые охраняли тушки глав-воров. И обычный хороший стрелок с той же винтовкой Шарпса может наделать дел. Это стоит обдумать. Только не сейчас, попозже, когда это тело немного повзрослеет!».

А вот со своими сиделками он стал встречаться куда реже. И он, и они были полностью погружены в повседневную жизнь фермы. Если с Мартой еще можно было обменяться улыбками за завтраком и ужином, то с Гленной он виделся лишь несколько раз, мельком, буквально на бегу. И тем большим было его удивление, когда как-то в один из воскресных дней, Гленна сама заявилась в дом Майеров, да не одна, а со все той же старой индианкой.

— Бабушка Эмма поинтересовалась, как у тебя здоровье, а когда я рассказала, то очень удивилась и попросила меня привести ее к тебе, — пояснила Рыжая.

Дед Карл хоть и скорчил недовольную мину, но разрешил осмотреть внука. В комнате Гюнтера старуха заставила его снять жилетку и рубаху и довольно бесцеремонно покрутила его, приглядываясь. Потом что-то прокаркала Гленне.

— Она говорит, что ты очень быстро выздоровел. Она думала, что ты будешь лежать до самого снега! — перевела Гленна.

Кид хмыкнул:

— У меня крепкий организм, и все заживает, как на собаке.

Синяка на спине давно уже не было, лишь кое-где еще были заметны желтоватые пятна, напоминающие о кровоподтеке. Старуха потыкала его в спину своим как будто железным пальцем, поцокала языком.

— А у тебя и правда больше ничего не болит? — задумалась Рыжая.

Гюнтер нахмурился недовольно, но потом признал:

— Да нет… Болит еще. Нога вот болит, когда наступаю на нее слишком резко.

Потом посмотрел на индианку и, повысив голос, помогая себе мимикой и жестами, показал:

— Нога, говорю, еще болит! — ткнул себя в бедро и продолжил:

— Когда вот так… — притопнул он ногой и сморщил физиономию, — Резко наступишь… То больно! Очень больно бывает! Вот отсюда…

Указал рукой…

— И в самый низ, в ступню… Отдает!

Потом сам признался себе, что выглядел он при этом глуповато: как будто разговаривал со слабослышащим иностранцем. Спросил у Гленны:

— А она вообще по-английски не понимает, да?

Рыжая удивилась, а потом расхохоталась. Старуха тоже закряхтела, закашляла.

— С чего ты взял? — чуть успокоилась Гленна, — Бабушка Эмма вполне понимает английский. Может, не все, и если слишком быстро не говорить…

Старуха, все еще похмыкивая, прищурилась:

— Думаешь ты, что дикая я совсем? Да? Дикарка совсем? — и снова закашляла, засмеялась.

Успокоившись, индианка задумалась и набила табаком маленькую трубочку. Пыхнула пару раз, выпуская тонкие струйки дыма, покачала головой:

— Быстро. Очень быстро здоровый.

И тут Гюнтер совершил совершенно мальчишеский, глупый-преглупый жест, за который материл себя потом неоднократно:

— У тебя рука болит. Вот здесь! — и показал пальцем на запястье индианки, — Перелом был. Давно. И сейчас к ненастью рука ноет. Так ведь?

Гленна явно не понимала, что происходит, а по физиономии бабки не понять было эмоций. Кид взял в руку кисть Эммы и накрыл ее второй рукой:

— Сейчас боль уйдет.

Прикрыв глаза, поводил рукой по запястью, чувствуя, как исходящая от него сила поглощается коричневой кожей.

— Вот так. Тебе стало лучше?

Гленна во все глаза, но все так же молча смотрела на происходящее, а индианка помолчала, забыв о трубке, потом все же проскрипела:

— Дух. В тебя вселился дух, да. Поэтому так быстро здоровый.

Гюнтер промолчал, начав понимать, что натворил, Рыжая же уставилась на бабку и переспросила:

— Бабушка Эмма… Какой дух, в кого вселился?

— Какой дух не знаю. В него вселился! — и бабка ткнула пальцем в сторону Кида.

Потом она подняла свою руку, покрутила ее перед глазами, сжимая и разжимая пальцы:

— Сильный дух. Быстро помог. Приходи к нам, говорить надо. Здесь говорить не будем. Людей много. Многие люди глупы, зачем им знать о таком. Придешь? — и глянула остро из-под бровей.

Гюнтер заинтересовался:

— А во многих людей эти духи вселяются?

Индианка вздохнула и повторила:

— Здесь говорить не будем. Придешь, поговорим.

Кид хмыкнул и почесал затылок:

— Но я точно не знаю, где вы живете. Я же не был у вас никогда.

Бабка показала пальцем на Гленну:

— Она приведет.

Глава 9

По словам Гленны, индейцы жили милях в трех-четырех от фермы Майеров. Жили они не то, чтобы дальше в горы, а этак… Чуть дальше и немного в сторону. Супороть-напупороть, как сказали бы в поволжских деревнях. Немного наискосок, то есть.

«Да, именно: «Как войдешь, так прямо наискосок, в бесшабашной жил тоске и гусарстве бывший лучший, но опальный стрелок!».

Надо сказать, что ферма его новых родственников была расположена в долине реки Шенондоа, то есть в долине между западными отрогами горной гряды Аппалачи и восточными склонами Аллегейни. Есть такой горный массив в США, неподалеку от восточного побережья. Тянется он почти с самого юга страны и на северо-восток, чуть не до самой канадской границы.

«А может, и в Канаду заходит, тут я не «копенгаген»!».

Но массив этот вовсе не единый, фактически состоит из двух гряд невысоких, старых гор, типа Урала в России. Это, как если бы с Уралом неподалеку, километрах в ста от первого, протянуть еще один, ему подобный. Вот в долине между этими двумя полосами гор и протекает река Шенондоа.

«Название здесь, как и в большинстве случаев в Штатах, осталось от прежних жителей, индейцев. Означает оно Дочь звезд. Красиво, не отнять!».

Река небольшая, в смысле, не Миссисипи ни хрена! В среднем течении в ширину если и бывает метров тридцать, может, сорок, то и ладно. Так как река фактически горная, она то разливается на каменистых перекатах, то съеживается почти до ручья. Да и вообще — чего о ней речь вести, если от дома Майеров она далеко на западе. Ну как далеко? За Кристиансбургом, милях еще в десяти. Гюнтер и видел-то ее пару раз всего — нечего пацану так далеко от дома отъезжать! А так, с дедом как-то по хозяйственной надобности заезжали, вот тогда и видел.

«Х-м-м… А места здесь — красивейшие! Дальше, к востоку от фермы, Маунтин-Блу-Ридж, Голубой хребет, то есть. Ферма расположена практически вплотную к горам, потому-то из трехсот акров земли… По-нашему это примерно сто двадцать гектаров! Да, из трехсот акров земли, принадлежащих деду Карлу, почти треть — леса на склонах гор и луга, где пасутся наши коровы и кони. Земельки-то вроде бы и хватает на посевы, но только для собственного потребления. Чуток если и остается на продажу, не более! Потому-то и занимаются Майеры: Иванычи — бондарством и мебелью, а дед Карл — разведением лошадей. Это чтобы хоть какая-то копейка была на покупные товары, мануфактура разная, прежде всего. Вот у Киршбаумов, что живут по соседству, но ближе к центру долины, у тех — да, у тех земель хватает, чтобы чувствовать себя вполне нормально. Ну так — триста акров у деда Карла, и почти тысяча акров — у Киршбаумов, разница есть, однако! Хотя, как мне кажется, Киршбаумы живут не только с этого. Там как-то мутновато все построено: старший брат Пауля, которому лет тридцать вроде бы, тот вообще в Нью-Йорке живет. Работает в порту каким-то чиновником. То ли в таможне, то ли по переселенческим делам. Пауль про это особо не рассказывает, но видно, некисло братец поживает, если купил дом на острове Манхеттен, за две с половиной тысячи баксов. Стоп! Сейчас же баксов еще нет, надо помнить, а то проколюсь с таким делом!».

Интересный сейчас коленкор выходит, с деньгами местными. Нет единой валюты в стране, вот просто — нет! Каждый штат сам себе печатает какие-то банковские обязательства, которые, впрочем, вполне принимаются банками в других штатах. А еще есть куча платежных документов разных контор: и земельных фондов, и переселенческих фондов, у железнодорожников еще, даже в почтовом департаменте есть свои банки, а, соответственно, и какие-то векселя, принимаемые к оплате.

«К-х-м… Даже марки почтовые могут служить платежным документом. Дурдом на каникулах, но местные как-то живут во всем этом. Правда, насколько понимаю, и фальшивок при таком деле — как грязи!».

Самым надежным средством все же являются наличные металлические доллары. В серебре или в золоте. Гюнтер даже видел золотую монету достоинством в двадцать долларов: дед как-то показывал. Но в ходу больше серебро: как квотер, так и пятьдесят центов, и самый ходовой — серебряный доллар, то есть один доллар серебром. Но у парня нет даже цента в карманах: считается, что и не нужно ему денег. Питается дома, одежду шьют, почти всю, тоже дома. Разве что обувь? Обувь, да — покупают. Но и здесь стараются носить до последнего, а порвется, так чинят, пока обувка совсем не развалится.