taramans – Дикси. Рейнджер (страница 47)
«Тяжеленький! Не сказать, что прямо — тяжело-тяжело, но… Килограммов с десяток, на мой взгляд!».
Под пристальными взглядами остальных, десятник поочередно развязал все заплечные мешки, сложенные возле убитых, и достал оттуда аккуратные продолговатые ящички темного полированного дерева. Откинув застежки, расставил ящики в рядок. Внутри на черной ткани ячеек лежали стопочками монеты.
«Золотишко, ага! Красиво лежат, прямо не монеты, а рождественские пряники!».
Гюнтер уже видел такие у деда Карла. Были эти монеты не то чтобы нумизматической редкостью, но — редкостью. В повседневной жизни десятидолларовые золотые кругляши использовались нечасто, очень нечасто.
«Шестнадцать целых и семь десятых грамма каждая. Тетка Либерти на одной стороне, орел — на другой. Их так и прозывают — «орлы». Это сколько же… Десять ячеек по… Пятьдесят, наверное. Ну да, получается, такой ящичек содержит побольше восьми килограммов золота. Не ошибся я, когда назвал мешок тяжеленьким!».
«Пять тысяч долларов в каждом ящике. Ячейки полные, просветов не видно, то есть грабители по карманам еще не разобрали. Всего пять ящиков да по пять тысяч, вот и выходит — двадцать пять. Оченно не кислые сейчас деньги. Прямо вот — очень некислые!».
Когда Пулавски огласил сумму, взятую на «гоп-стопе», Гюнтер, конечно, услышал и запомнил, но вот осознать, насколько это много — не осознал. Ну да, двадцать пять «кусков». Но эти «куски» — они были где-то далеко, и вообще можно было подумать: «Где я, и где эти деньги!». А сейчас-то… Вот они!
Плехов уже представлял средний уровень цен в стране в это время, как представлял и уровень доходов некоторых людей. Если взять какого-нибудь Рокфеллера или еще… Прочих там Вандербильтов! То деньги эти… Ну да, заметны, но вовсе не так уж велики. А вот для прочих? Для прочих людей, подавляющего большинства в стране — просто невообразимая сумма. К примеру, хороший дом в центре Манхэттена, в Нью-Йорке, стоил около двух с половиной тысяч. Это Кид запомнил из рассказа приятеля Пауля про брата. Дом здесь — не дворец аристократа в Старой Европе, не доходный дом и не пятиэтажная ночлежка. Хорошая городская усадьба — примерно так.
Знал он из разговоров деда Карла и родственников, что их ферма, со всей землей, постройками и инвентарем, потянет в лучшем случае тысяч на десять.
«Может, чуть больше, но совсем на чуть!».
Средняя зарплата, опять же, около сорока-пятидесяти долларов в месяц. И это зарабатывает мужчина, глава семьи. Жена, как правило, не работает, занимается домом и хозяйством, если это не про фермеров. И вся эта, как правило, многодетная, семья живет именно на эти сорок, пятьдесят…
А здесь — двадцать пять тысяч долларов. Охренеть и не встать! Задумались и другие рейнджеры.
«Как бы чего не надумали, а?».
Кид уж было дернулся к кобуре с «рэмом»: так, на всякий пожарный, но сразу и притих…
«А ну как неправильно поймут? А ребята тут все резкие, далеко не простые!».
Исподволь Гюнтер принялся поглядывать на товарищей. Пауль смотрел на золото с любопытством, но не более того.
«Ну да, он из богатеньких!».
Задумчиво выглядел Пулавски. Спокойно себя вел Валентайн: посмотрел на ящики, хмыкнул чуть слышно и отвел взгляд. Йона как будто и не заинтересовался.
«Спокоен, как сто индейцев, блин!».
Криво улыбался Диллингс, наклонив голову набок, как будто прицеливался. А вот Тьерри… Шарль не отводил взгляда от золота и нервно кусал, кусал губы. Гюнтер опустил голову, поглядывая на француза из-под полей шляпы. Потом подумал и принялся раскуривать пахитоску, стараясь, впрочем, правую руку держать поближе к кобуре.
«А то… Как там было? «Мне очень жаль, Джо, что твоя гнедая сломала ногу. Но Боливар не вынесет двоих!».
Похоже, что-то понял и Марк. Он повернулся к дружку и ткнул того кулаком вбок, шепнул что-то на ухо.
— Да пошел ты к черту, Марк! — взбеленился «лягушатник», вскочил и отбежал к кустам, — Черт возьми, все эти горы, это золото… И вас всех тоже — черт возьми!
Потом Шарль повернулся к товарищу и заорал:
— Почему, мать его шлюха, кому-то все достается легко, вот просто — проще простого! А кто-то должен хлебать все это дерьмо всю свою жизнь? Сука, драным кобелем трахнутая в задницу…
Француз еще какое-то время орал, матерился на двух языках, размахивал руками, пинал кусты. Диллингс, подойдя к нему, что-то негромко говорил. Но Пулавски и Брюс ощутимо расслабились.
— Так-то оно лучше, — пробормотал десятник, — Пусть поорет. Проорется и успокоится.
Пулавски достал из кармана фляжку и пустил ее по кругу. Подумав, достал остатки и своего виски Гюнтер. Так они и выпили все, что было припасено у каждого.
Оставшийся «лут» уже разглядывали более спокойно и с любопытством. А ящички… Ящички Пулавски аккуратно закрыл и снова засунул в те же мешки. Для себя Гюнтер отметил карманные часы в серебряном корпусе и аккуратную, пусть и заметно потертую миниатюрную подзорную трубу.
«Потом, когда делить трофеи будем, надо за собой это застолбить. Часы подарю Генриху, а труба… Труба всегда пригодится, особенно в преддверии будущих событий!».
Оружие грабителей ему интересным не показалось. Там были «кольты»: «патерсон», все тот же «драгун», и один, поновее, кольт «Нэви». Двуствольный дробовик «Обри», как и у самого Кида, только стволами подлиннее, да вроде поначалу показавшийся интересным карабин Мейнарда.
«Ну его на хрен, эту «переломку»! Сколько этот шарнир проживет, кто скажет?».
А прочего интересного у грабителей и не было. Даже карманные деньги были именно что — карманные. Что еще? Какие-то сухари, вяленое мясо, табак…
«Босота, блин!».
Потом все дружно рубили жерди и ладили волокуши. У запасливого Валентайна нашлась веревка, которой и привязали тела к жердям.
— Йона! Ты покрутись вокруг нас, пока будем спускаться. Не хотелось бы нарваться на неприятности, когда дело почти сделано, — распорядился Пулавски.
Надо отдать должное десятнику: он и сам «впрягся», не включая «великого начальника».
«Хорошо то, что здесь все время вниз тащить. Куда хуже было бы — если наоборот!».
К счастью или к несчастью, но они теперь шли по другой тропе. Эта была куда удобнее, более пологой и натоптанной. А почему «к несчастью»? Да потому что эта удобная тропа была куда длиннее той «несуразности», по которой они карабкались сюда. И тропа длиннее, и солнце уже припекало весьма ощутимо.
«Уже конец сентября, а жарит… Х-м-м… Интересно, а почему я так оцениваю эту жару и злое солнце? Ведь моя нынешняя тушка к этому давно привычна. Или это все больше психологическое, и мне просто… х-м-м… Поныть охота? Нет, но и в самом деле: веревка впивается в грудь и плечо, волокуша периодически изрядно «подпинывает» в спину, солнце палит «как не в себя», а еще и эти… Вроде бы попахивать начинают, нет? Да ну, это уж точно — нет, не успели бы они уже завоняться. А вот то, что эти… к-х-м… «редиски» не мылись уже две недели — это точно! Поэтому от них и несет, как от матерых скунсов. Блин! Вот же… И отдохнуть толком не успею — в патруль скоро. Вот оно мне надо было — вот это вот все? Нет, так-то — да, надо. Вот же жизнь-жестянка, а? Прав Шарль: кому-то, сцука, от рождения все дается, а кому-то вот так и возись всю жизнь в дерьме, зарабатывая эти несчастные доллары. А сколько я заработаю? Ну-у-у… Долларов пятьсот, может быть чуточку побольше. А что — хорошие деньги здесь и сейчас. Но ведь все равно… Противно, мля!».
Как будто вторя его мыслям, откуда-то сзади Диллингс, пыхтя, пробурчал:
— И все же в словах Майера был определенный смысл: головами куда легче нести было бы…
Гюнтер с воодушевлением подхватил:
— А я о чем и говорил! Я же предлагал! Да и тащить бы их не пришлось: вниз, под горку-то, мы бы их быстро допинали.
И снова молчание стало ему ответом.
«Х-м-м… И что такого я сказал в этот раз? Чего это все молчат?».
Идущий с аналогичным грузом впереди Киршбаум головы повернуть не смог, но пробухтел:
— И все же… Кидди… ты чокнутый сукин сын. Это точно. И пойми правильно: я сейчас не хотел говорить ничего плохого про твою матушку… Царствия ей небесного, конечно же… Но тот удар по башке… Он не прошел для тебя бесследно. Как ты можешь так кощунствовать над мертвыми?
— Ой-ой-ой… — фыркнул Гюнтер, — Поверь, Пауль… Им самим уже на все плевать, их грязные душонки сейчас пытаются оправдаться перед ключником Петром. Х-м-м… Но вряд ли им что-то светит, в плане райских кущ.
— Им плевать, Майер… — пробухтел Пулавски, — А тебе самому как — плевать или нет? Хотя, о чем это я… А мне вот не плевать, да и вон… Брюсу — тоже не плевать. Даже нашему индейцу, думаю, не плевать.
— Да ладно, чего там… Мне тоже не плевать, если честно, — признался Кид, — просто тяжело тащить… Да и еще: согласен, Джо — если бы мы их пинали вниз, то они, головы эти, пришли бы в такое состояние, что ни хрена бы их никто не опознал. А за них нам денежки должны дать!
И снова пару секунд все переваривали «спич» Гюнтера, а потом расхохотался Шарль:
— Ты циничный сукин сын, Майер. Прямо самый хундистый из всех швайне хундов в округе. Но твой черный юмор мне нравится. И впрямь — смешно!
— Смешно им… — пропыхтел десятник, — Нашли над чем смеяться…
— Джо… Скажи мне честно: а тебя никогда не посещали мысли уйти в монастырь? Грехи замаливать, ну и там все прочее? — покачал головой Гюнтер, пытаясь поправить веревку, впившуюся в грудь, — А то иногда… Ты прямо вот как наш пастор…