taramans – Алагёз (страница 83)
Казаки вкруг костра затихли, слушали молча. Ефим, напряженно замерев, уставился в угли костра, и только Никита, с широко распахнутыми глазами, как страшную сказку слушал:
Фирменный хрип Высоцкого у него, конечно, не получался: он и не старался, пел, как обычно. Да и не мог у него получиться тот хрип, голос не тот, но вот надрыв… Надрыва, судя по виду казаков — хватало!
Плещееву и входить в роль не нужно было, он как будто жил сейчас этой песней: пел, рычал, кричал, молил:
Повисла тишина. Не сразу казаки зашевелились, закряхтели, стали откашливаться. Негромко начались разговоры и обсуждения:
— Ишь ты, шалопут какой! Да уж… Как есть — озорник пакостный! Как же… Сам пропойца, видать, да коней чуть не сгубил… Никчёма безголовая, таким лишь бы зенки залить… А куда гнал-та? Куда в лес-та полез? Да уж… када башки нет — совсем плоха!
Плещеев оказался не на шутку обескуражен отзывами: казаками герой песни воспринят был куда как негативно.
«Вот так вот! Взял вот, не подумав, да спел. А об оценке-то не подумал! Так вот, с репутацией и прощаются!».
Когда слушатели разошлись, Никита высказался, негромко объяснив:
— Песня ваша казакам не к душе пришлась. Больно уж этот молодец у вас получился… Бестолочь какая-то! Ладно бы сам сгинул спьяну, но коней-то куда потащил? У нас в станицы был примерно такой — Тимоха Брынкин. То коня запалит сдуру, то пьяный еще чего отчебучит, то попа обматерит всяко. Его уж старики и плетьми учили, а все не в коня корм.
— И что же с ним стало, с Тимохой-то этим? — больше для порядка спросил Юрий.
— Да утоп по весне! С мостика в Подкумок свалился, а из потока выбраться не смог. Наверно, башкой о камни ударился.
«Вот тебе, телепень, и наука — думай, что людям петь собираешься!».
Но на следующий день настроение улучшилось, и когда конвой въезжал в Пятигорск, они с Никиткой в два голоса затянули, а уж казаки дружно подхватили:
Хорошо пели, заливисто, с переборами да пересвистами! Так, в город и въехали — привлекая внимание горожан, кивая знакомым, игриво подмигивая девкам и молодкам. Расстались с казаками у штаба. Никита, немного смущаясь, сказал:
— Эта… Ваш-бродь! По осени, значит, свадьба у меня. Ежели живы будем — приглашаю, стал-быть.
— Хорошее дело! — Юрий хлопнул по плечу казака, потом покосился на стоявшего чуть в отдалении Подшивалова и спросил, — Слушай… А как там у Ефима с Глашей дела обстоят?
Никитка хмыкнул и тоже покосился в сторону старшего товарища:
— Ну дык… Живут вместе. Почитай — в открытую. Мамка Ефима лютует — страсть! Ефим сказал, что по осени у него срок службы заканчивается и продлять он его не хочет. Говорит, вот выйду в резерв, тогда и свадьбу играть будем.
— Ну, наконец-то! — удовлетворенно протянул Плещеев.
— Ага! Еще Ефим сказал, что хочет землицы прикупить — в предгорьях есть пара участков, под выпас. В Ставрополе, говорят, каких-то новых бычков и коров немцы завезли — дюже они здоровые. Вот, говорит, и будем разводить бычков на мясо. А ежели не так, дак барашек разведем. Считай, с весны до осени народу в городе — не продохнуть. А всем же есть надо…
«Дом, милый дом!».
Хорошо дома, когда дом этот нравится, когда ждут тебя в нем родные и близкие. Ну, в случае с Плещеевым пусть не родные и близкие, но тоже — далеко не равнодушные люди. До слуг дошли слухи об очередной стычке, где участвовал гусар, и потому горничные были рады его видеть. Анфиска ластилась, что твоя кошка, прямо вот отдаться готова в любую минуту. Маша была более сдержана, но тоже стреляла глазками, давала понять, что ночью…
Горячая баня, чистая одежда… И Авдотья расстаралась для вернувшихся с похода!
«Лепота! Вот прямо — лепота!».
Немного беспокоили мысли о сволочном Полецком, но Плещеев постарался откинуть их в сторону: «Будь что будет!». Пару дней он расслаблялся в римском стиле: спал вдоволь на чистых простынях, с горячими горничными под боком; вкушал блюда — одно другого вкуснее; просто — отдыхал.
Потом все-таки почтил присутствием место службы. Там уже были наслышаны про очередные «подвиги» гусара. Реагировали все довольно по-разному: некоторые, а таких было все же больше половины — выказывали всяческую поддержку подпоручику; другие качали головами — перегнул палку гусар! Третьи… Третьи предпочитали отмалчиваться и выдерживали ровный, доброжелательно-холодный тон.
Заехал Юрий и на квартиру к командующему — лечение не закончено же! Здесь же находился и полковник Веселовский, который, поздоровавшись с Плещеевым, покачав головой, выразил досаду от традиционной привычки подпоручика влезать в различного рода происшествия:
— Как липнут они к вам, такие вот негоразды! Года не проходит, чтобы вы, голубчик, не вляпались во что-то такое… То одно, то — другое! Не третье, так — четвертое. Вы, поручик, изрядный выдумщик на предмет новых неприятностей.