taramans – Алагёз (страница 7)

— Ага… Дураков удача любит! — кивнул Макар.

— Да уж… Любит! Половину вон… положили! — сплюнул подпоручик.

— А что делать — война! — хмыкнул Макар, — Все там будем!

Подпоручик посидел еще немного и позвал Ефима:

— Пошли, поможешь мне. Сил маленько еще есть, пройдусь — посмотрю раненых, кому помочь надо…

И снова тот же лазарет. Скука! Правда, тут было уже несколько по-иному: осмотрев его раны, доктор Москвин почесал нос, протер тщательно пенсне, откашлялся и заявил:

— Не знал, если бы, сказал бы, что ваши раны получены с месяц назад. Ну… Недели две — точно! С недельку полежите у нас, голубчик, под наблюдением. А потом — домой, выздоравливать, восстанавливаться. И еще… Вы бы, Юрий Александрович, как-то потише бы жили. А то и года не прошло, а на вас уже шрамов, как на злобном кобеле.

«Ну да… потише жить. Можно подумать, это я решаю — потише или погромче! Тут — как? То медленно-медленно, то — как вскачь да под горку! А ведь и правда шрамов у меня: на морде, на плече. Теперь — на бедре, на боку. Да еще и на голове бестолковой! Может, и правда — попроситься у Веселовского с годик на штабную работу? Посижу с Коленькой Рузановым за столом, бумажки поперебираю. Может, и еще что придумаем, вместе-то? Да и дамы всегда под боком!».

На третий день к нему в гости… Ну как — в гости? Но… Пусть будет так! К нему в гости заглянул господин полковник Веселовский в компании с поручиком Рузановым. Был господин полковник настроен миролюбиво и даже несколько рассеянно.

— Мне, Юрий Александрович, уже известны все перипетии вашего рейда. Да-с… Нелюбин и Подшивалов уже доложились. Не буду скрывать, что результаты его далеки от запланированных. Но вины в этом вашей и ваших подчиненных не усматриваю. Как говаривают британцы: от неизбежных на море случайностей! Жаль, жаль, что не удалось всего того, о чем мы с вами говорили. Но что ж? Бывает всякое. Мы планируем, враги планируют. Что выходит в итоге? Это уж как богу будет угодно. Выздоравливайте, голубчик, выздоравливайте. А господина поручика я оставлю с вами. Расскажите ему, он все изложит на бумаге — как рапорт от вас оформит. Всего доброго, господа!

И укатил.

С третьего же дня, на коляске под управлением Некраса, Плещеев каждый день наезжал проведывать своих крестников: казаков и охотников. По мере сил помогал им лечиться. Лечиться и выздоравливать. А через неделю, как и обещал доктор — был выпущен на поправку домашним лечением.

— И что вам, Юрий Александрович, спокойно не служится-то? — вновь выговаривал ему Некрас, — Не, я понимаю, что служба военная — она такая. Сам чуть не три десятка лет на ней сломал. Но ведь… Ведь как у других-то господ офицеров? Понятно, что бои там, походы… Но ведь не в пекло же раз за разом голову совать? Что же вам не служится, как в обычных-то — линейных войсках. Все куда-то к черту в зубы лезете! Другие-то… Как бывает? И по пяти годков пороха не нюхают, все на балах с дамами веселятся. А тут… За неполный год — дважды уже в лазарете лежали. Она удача-то — девка такая! Раз улыбнется, другой, а потом — раз и задом повернулась…

— Вот тут ее надо чуть нагнуть и к-а-а-а-к… Вставить ей! Так засупонить, чтобы… как гвоздь из копыта — только клещами выдирать! — будучи в хорошем настроении, расхохотался подпоручик, сидя за спиной у денщика на сиденье коляски, — Не ворчи, старый гусар! Все хорошо ведь? Я жив, почти здоров. Отслужили, пролили кровушку, но ведь и супостата одолели! А там… За царем служба не пропадет! Ты мне лучше скажи — как вы там поживали? Как Варенька? Не было ли каких писем, или там… записок не передавали ли мне?

Некрас покосился из-за плеча и снова забормотал в том же духе:

— Варька-то? А что — Варька? Молодец она! Живет, дело свое ведет. За вас переживала, спрашивала. А ежели вы про других… дам-с. То… Видел я этих… воронцовских, которые. Тут компания каких-то господ офицеров на воды прибыла, подлечится, значит. Вот в этой компании их и видел. И рыжую эту… чертовку. И другую, что чернявая. А записки… Ага, передавали. От энтих записка была. А еще… какая-то дама приезжала самолично. Не знаю, как звать… На лошадь еще обличием похожа! Вроде бы жена кого-то из начальства. Тоже записку оставила! Только…

«М-да… Неприятно. Но… что поделать? Кому-то службу тащить, кровь проливать — свою и чужую. А кому-то — порхать. Шо робыты — це життя! Но… Неприятно! А вообще… Нужно с этими мадамами — проще! Да — да! Нет — нет! И хрен бы с ними!».

Прослушав очередную порцию мнения денщика по разным вопросам, Юрий ухватил последнее.

— Что ты говоришь? Паша родила? Да ты что! И когда? Кого?

— Так и говорю же — девчонку родила. Здоровенькая! И сама она… Все благополучно! Там же как получилось? Чистая комедь, ваш-бродь! Циркус настоящий! Как ей рожать-то — Захарка за дохтуром побег. А потом слышу — крик, шум у них там! Пашка-то — орет, ну — то понятно, рожать бабе невтерпеж! Так ведь и Захар орет, доктор — тоже орет! Докторишка-то этот выскочил — злой, что ваш аспид! Матерится! Захар кричит ему вслед… Дескать, шарлатан! Рук не моешь! Грязнуля, заразу сюда тащишь! За другим поехал, за Москвиным, который! Не знаю, сколько уж ему денег заплатил, но… Все удачно прошло. Захарка на радостях-то напился! Говорит — их-благородие говорил, что руки нужно мыть с мылом, а еще водкой протирать. И инструменты всякие-разные — тоже. А эти… невежды, кричит. Камедь!

«Ну вот! Хорошо же? Хорошо. Хоть здесь все благополучно. Кто-то гибнет, помирает. А где-то в это же время ребенок родился. Вот так-то… А ведь это мой ребенок! И что чувствую? Х-м-м… Не знаю. Вроде бы… и ничего. Но! Что-то теплое в душе есть!».

Дома…

«А что? Почему бы и нет? Дом же это уже мой! Ну — почти. Привык!».

Дома его окружили заботой. Заботой и лаской. Варенька примчалась — едва за коляской воротины закрылись! И ну щебетать, ну крутиться вокруг него! А сама-то, нет-нет: встанет, глядит на него, и руки тискает, пальчики ломает. А в глазах — слезы!

«Ну кого не проймет такая картина?».

Поцеловал ее, а как же?! Попробовал к кровати потянуть…

— Нет-нет, Юрий Александрович! Что вы? Вы еще больны!

— Варь… А чего ты ко мне на вы? — удивился подпоручик.

— Ну… Не знаю. Только я очень испугалась за вас… За тебя.

Но по-французски Юрия приласкала, облегчила, значит. А потом… Кормежка подпоручика вышла на существенно более высокий и обильный уровень. Кухарка, видно, работала не покладая рук!

— Варя! Ты это… перестань меня закармливать! Мы с Некрасом и половину того не съедаем, что ты мне носишь! Потолстею вот… ничего не смогу!

С каждым днем Плещеев чувствовал себя все лучше. И купчиху уже мог вполне затащить на кровать. Но вот не оставалась она у него на ночь, отказывалась — категорически!

— Юра! Ты лучше, как совсем выздоровеешь, ко мне приходи ночевать. А у тебя оставаться мне невместно.

«Вот такие вот… выверты психологии!».

Постепенно здоровье приходило в норму, и подпоручик даже начал пробовать восстановить утренние упражнения. Помаленьку, постепенно, буквально крадучись. Объезды своих подопечных, раненых казаков и охотников сократил, а потом и вовсе прекратил — люди выздоравливали, а что медленно, так…

«Что мог — сделал! А дальше — пусть сами. И так уже… разговоры пошли, а оно мне надо?».

Лазарет для нижних чинов был заполнен куда более плотно, чем офицерский. Сюда везли еще и тех, кто пострадал при набеге чеченов у Моздока и далее. Краем уха подпоручик слушал разговоры, что опять все прошло — как всегда. Сначала проморгали подготовку к выступлению, потом экстренно латали дыры и прорывы, приводили много о себе возомнивших горцев в чувство, потом — гнали их назад в горы.

И, как всегда, с чего-то решили, что вот сейчас-то — всех-всех победим! Поперлись вслед за отступающими в теснины Чечни и горного Дагестана, несмотря на все усиливающееся сопротивление, дошли чуть не до самых очагов «шамилизма». А там… Снова огреблись по самое «не балуй»! Как водится: утерлись и вернулись назад, в предгорья, восстанавливать порушенное хозяйство, наводить порядок.

Нижние чины, как всегда, ворчали, втихушку материли начальство и «господ офицеров» за дурь и неумелость, поглядывали искоса на незнакомого молодого офицерика, который приезжал навестить своих подчиненных. Плещеев, пользуясь определенной известностью, совсем уж в безумие не впадал и лечил своих подопечных в отдельной небольшой палате, вызывая их сюда по очереди. Казакам и охотникам наказал, чтобы на все вопросы отвечали, что, дескать, рапорт начальство затребовало, вот гусар и опрашивает всех участников рейда, чтобы ничего не забыть. Мера по пресечению слухов — так себе, но другой Юрий придумать не сумел.

Заезжал и в штаб линии — узнать последние новости, да послушать очередные сплетни.

— Приятель наш с вами, Юрий Александрович, отличился! — рассказывал ему Рузанов.

— Это кто же? — приподнял бровь Плещеев.

— Да все тот же Ростовцев! — всплеснул руками Николя, — Он же был откомандирован в Кизляр, в распоряжение генерала Бакланова. Ну — вот! При наступлении в Аргунском ущелье, после гибели командира батальона Апшеронского полка, взял на себя командование, возглавил атаку и выбил горцев с занятых рубежей. Гнал, как рассказывают, их чуть ли не тридцать верст! Порубили их там — массу! Сам, правда, был ранен аж трижды, но из боя не вышел. Сейчас в Моздоке наш бравый ротмистр, обещал, как немного в себя придет, сюда вернуться. На него уж и реляцию «наверх» подали! Поговаривают, что к «Георгию» будет представлен, и к очередному званию — подполковника! А там, глядишь, и опалу снимут, и вернется ротмистр в столицу… Эх, столица!