taramans – Алагёз (страница 9)

— Вот же… фарисей, а? А тогда мне ничего против не говорил, слушал внимательно! Я бы даже сказал — заинтересованно слушал! Да и не врал же я в тот раз! Все честно… Даже — искренне рассказал. Это же главное, да? Говорить все искренне на исповеди. Ну а что имен и фамилий не назвал — так-то понятно же! Невместно нормальному офицеру упоминать имен своих пассий. Согласен? А то… Он — хоть и священнослужитель, но… А ну как лукавый пересилит, и пойдет сей батюшка к даме, шантажировать знанием, да склонять ее к непотребному?

Снова Рузанов ржал, аки конь:

— Правильно, Юра! К непотребному мы и сами их склонить можем!

— Вот! Ты меня прекрасно понимаешь, да? Да… Ты б чиркнул писульку, чтобы мне на гауптической вахте отдали этих… Моих будущих нукеров. Начнем с малого — формировать свиту шамхала Плещеева!

Рузанов, чиркая на бумажке записку, напомнил с улыбкой:

— Только не забудь: место визиря — за мной. И одалисками поделиться — тоже не забудь! Ты — обещал!

В помещении дежурного офицера по гауптической, блин, вахте, его встретил совсем молоденький прапорщик. Юрий представился, подал дежурному записку Рузанова, и вскорости ему представили двух узников сего замка.

Надо сказать, что прошедшие три недели явно пошли во благо обоим. Потолстеть они не успели, но: оказались сносно помыты — от них уже не воняло, приоделись в пусть и совсем простую, но более-менее приличную одежду.

«Не лохмотья те, что на них были!».

— Ну что, орелики! Как вам русская гауптвахта в сравнении с зинданом? Получше будет? Ну — сам вижу. Хоть физиономии чуть краше стали. Ладно, у меня к вам вопрос: что дальше делать думаете?

Парнишка-горец, судя по всему, ни хрена не понял, и сейчас выжидающе поглядывал на своего соузника: о чем, дескать, глаголет сей «штымп»? Казачок же смотрел немного удивленно и выжидающе:

— Не знаем пока, ваш-бродь! Первым делом-то — выйти отсель, а потом уже… Хотя — воля ваша, а токмо вы правы — гауптвахту эту с зинданом не сравнить. Кормят нормально, одежкой вы обеспечили, в баню даже раз в неделю отводят! Одно плохо — скучно тута, хоть волком вой!

— А там, в зиндане, тебе, стал-быть, было весело? — усмехнулся Плещеев.

— Ну-у-у… что весело — не скажу. Но там думки о другом были: не чем занять себя, а когда тебе горло, как барану перехватят, и башку как кочан капусты отчекрыжат. И по всему выходило, что если бы не вы, то днями бы позже это и произошло. Все к тому шло!

— И с чего ты такой вывод сделал? — заинтересовался Юрий.

— А к нам тот рыжий подходил — полюбопытствовать. Постояли они над ямой, погыргыркали по-своему, даже посмеялись. А я слыхал немного, как другие абреки гутарили, что господин этот — иноземец, и что к ним тайно приехал. А кто ж оставит в живых ненужного пленника, да который еще и ненужное ему видел или слышал? Нет, зарезали бы нас на днях, и дело с концом!

— М-да… А еще что видел или слышал? — цыкнул подпоручик.

— Да что я мог видеть, если в той яме сидел и днями оттуда не вылазил? Только несколько раз заставляли нас с Айдамиром убираться, если уж вовсе вонять невыносимо начинало. Выскребем все из ямы, соломы нам туда старой кинут, и снова неделями там сидим.

Плещеев все раздумывал, слушая казака:

«А на хрена мне это надо? Но вот только… Как-то не по-людски получается — бросить их так. Хоть чем-то помочь в первое время!».

— Ладно. Со мной поедете. Поживете у меня пока… в конюшне. Кормежку обещаю. Одежду справим вам получше. Может — деньжат подкину немного, на первое время. А там… Как решите.

— Ваш-бродь… Разрешите вопрос?

Плещеев кивнул.

— А вам это — зачем? — спросил, прищурившись казак.

Подпоручик хмыкнул:

— А я и сам не знаю. Только, думаю, помочь вам надо, хоть на первых порах. А там… Только учти, и товарищу своему объясни, я здесь за вас расписался. На себя, стал-быть, принял. В общем… Не шалите! Потом, как уйдете… То — дело ваше! Но тоже — не советовал бы!

Так в конюшне поселились двое. По верхним потолочным балкам в ней имелся дощатый настил, на который в зимнее время загружали сено для лошадей. Сейчас по причине лета, сена того был минимум, и только с одной стороны. Вот… какое-никакое, но жилище. Некрас был назначен старшим над этими «хильфвиллигерами». Старик ворчал: «на кой хрен они вообще нужны?», но, видимо, принял объяснение подпоручика: «помощь на первое время». По-христиански стал-быть!

А на следующий день поутру, когда Юрий вышел на утреннюю зарядку, то увидел сидевшего на корточках у ворот конюшни Власа. Увидел, но виду не подал. Проделал комплекс-разминку, поотжимался и поподтягивался на перекладине. Казак продолжал сидеть молча.

— Ты как с шашкой? Не желаешь сабельками помахать? — поинтересовался Плещеев.

Влас резво поднялся, кивнул, соглашаясь. Юрий кинул ему учебную, тупую шашку. Позвенели.

«Ну что сказать? Неплохо. Уровень повыше моего, но — немного. Несколько новых ухваток увидел, надо будет перенять. А так… Как спарринг-партнер — вполне! А может, он еще просто слаб? После такого, что он пережил, восстанавливаться нужно куда как дольше!».

— Айдамир-то с оружием — как? — спросил он казака.

— Не знаю, проверить не довелось, как вы сами понимаете. Говорил, что учили его чему-то, пока у родных жил. Да и потом, пока в аманатах был — тоже звенел железом с молодняком того рода. Потом-то… Как его в зиндан кинули, конечно, возможности уже не было! — ответил Влас.

«А аманаты здесь — несколько другое, чем просто заложник. До поры до времени — это что-то вроде вынужденного гостя. Пока роды не придут к окончательному решению спорного вопроса. Гарантия того, что противоположная сторона не затеет что-то плохое! И живет этот аманат — почти как член рода. Даже может работы выполнять, которые ему под силу и по рангу. Также и заниматься с оружием, совершать разные прогулки, совместно с представителями местных. Потом — может вернуться в свой род, а может — не вернуться. Вот как в случае с этим парнем!».

— Вот и позанимайся с ним. Пока живете здесь, поручения мои будете выполнять, за конями ухаживать. Некрасу всякую помощь оказывать. А как что надумаете — мне скажите! Там и видно будет.

Через несколько дней Некрас докладывал Юрию:

— Гоняет этот Влас мальчонку — не приведи, господь! Как только вы куда уезжаете, там и начинают по двору бесноваться. Как уж не изгаляется казачок этот! Сто потов сгонит, что с себя, что с парнишки. Но тот — ничего так, упрямый! У колодца обмоются, передохнут — и снова-понова! Жрут только после этого в три горла! И еще… О вас расспрашивал, ненароком так. Кто, откуда, да где служите. Да! За конями казак ухаживает добре, видно, что любит коников! Что еще? Переговорил я с ним, с Власом-то. Говорит, некуда им идти. Хочу, говорит, их благородию послужить.

— А ты что, старина, думаешь? — поинтересовался мнением денщика подпоручик.

— Я-то? — гусар вздохнул, — Так бы я еще приглядел за ними. Непрост этот Влас, вот чую — непрост! Но… С другой ежели стороны посмотреть… Стар я уже стал совсем. Ну куда это годно, если вы в поход там, или как там… в рейд, а я дома остаюсь. Не дело — так вот-то! С вами люди должны быть не только подчиненные, но и просто — ваши люди. Денщик там или еще кто. И услужить что, и спину иной раз прикрыть. Конечно, не следовало бы так сразу им полагаться. Но… Еще время есть, можно принять — как бы на время, а потом — либо останутся, либо: вот Бог, а вот — порог!

«А ведь что-то помнится, из русской литературы, что были у помещиков в услужении люди, которых так и называли — казачки. Не потому, что они были казачьего племени, а просто выполняли они другие функции — поручения разные, представителями могли быть, ну и силовая поддержка при нужде. Типа телохранителей или доверенных лиц!».

— М-да… Тогда вот что… Завтра возьмешь денег сколько надо, проедешь с ним и оденешь их как положено. Если они со мной, значит мне их стесняться не след! Чтобы голым задом не светили перед людьми, чтобы видели люди: казачки Плещеева — люди серьезные!

— Так это же… и сбрую им нужно будет подобрать, и оружие. Коней еще! Дорого же станет! — сморщился Некрас.

— Там еще дуван с рейда не раздуванили. Оттуда и возьмем все: коней, оружие, сбрую всю. Когда скажут кабардинцы, что готовы дуванить — со мной поедешь да отберешь все, что нужно. Хотя… Пусть они тоже едут, чтобы все подошло, да по руке было. Как, все ли понял?

Кстати подоспели и казачки-кабардинцы: приехал Ефим, только не с Никиткой, по понятной причине, а с каким-то казаком в годах. Приехавшие известили, что все посчитано, взвешено, обмерено, готово к дележке. Всего, по их словам, старейшинами станицы было оценено: коней разных, но плохих не было, почти семь десятков голов…

«М-да… это мы целый табун, получается, добыли! Ну и впрямь — и там, сразу по месту — больше трех десятков, да после боя, на берегу речки, чуть не шестьдесят голов. И пусть многие разбежались, а сколько-то было покалечено или погибло в рубке, но все равно — много, очень много! По местным счетам, насколько уже знаю, наш рейд считается вполне серьезной операцией, пусть не глобального, корпусного масштаба, но — локальной, и тем не менее, вполне заметной!».

— … Коней в среднем оценивают в сто семьдесят рублей. Говорю же — плохих там не было, либо «черкесы», либо «кабардинцы», что тоже очень неплохо! — продолжил рассказ Ефим.