taramans – Алагёз (страница 64)

— Нам вон туда! — показал к тому забору вестовой, — Там у нас дома господ офицеров…

Хозяин всего этого ожидал Плещеева у помещения штаба команды, которое располагалось в перемычке «покоя». Юрий усмехнулся про себя, отметив уже в который раз, насколько Васильев напоминал ему актера Никоненко: невысокого роста, крепко сбитый, с обильной сединой в усах и шевелюре, с внимательным взглядом серовато-голубых, как будто выгоревших глаз. Форма на капитане была явно неновой, но чистой, тщательно наглаженной.

— Доброго дня, Юрий Александрович! — неформально поприветствовал его Васильев, — Как доехали? Все ли в порядке?

— Слава богу, господин капитан! Слава богу! — улыбнулся подпоручик.

— Ну и славно! — кивнул Васильев, — Давайте-ка так поступим… Киселев!

Вестовой вытянулся во фрунт.

— Коней в конюшню дома субалтерна! Казачков господина подпоручика разместить там же, накормить, в баню сводить!

Отдав распоряжение, Васильев вновь обратился к Плещееву:

— Вы тоже там располагайтесь. Пока осмотритесь, а потом — в баньку прошу. С дороги — первое дело баньку принять. Потом уж поужинаем да поговорим…

Глава 27

«Х-м-м… Красиво! Не устаю удивляться красотам Кавказа. Он всегда красив!

Весной, когда начинают распускаться листья, наступает пора цветения у разных кустов и деревьев — от нежно-белого, через розовый к слегка желтоватым цветам садов и лугов. Легкая дымка окутывает горы, солнце яркое, веселое; воздух чистый до головокружения, и запах — ах, какой запах!

И летом, пусть иногда здесь жара с перебором.

Осенью — особенно красив. Как будто ребенок обляпал склоны разными красками: красной, в разных оттенках; зеленой — от светлой салатовой и до густоты зеленых чернил; желто-оранжевой — яркой-яркой, как будто девчонка-тинейджер из реальности для самоутверждения приоделась в кислотного цвета шмотки.

Зимой… Зимой Кавказ довольно угрюм. Седой Кавказ: буйства красок уже нет, долины укрыты густым покрывалом туманов, на склонах гор серая кисея дождей. И только дальние вершины Большого Кавказа сверкают на солнце ослепительными шапками снега и льда в разрывах близких туч!».

Плещеев стоял на площадке наблюдательной вышки и обозревал окрестности. Рядом молча пыхтел трубкой Васильев. Это он позвал подпоручика полюбоваться видами. Юрий повернулся: с другой стороны — через Терек лежал Владикавказ. Сама крепость была невелика, но от нее уже раскинулись многочисленные постройки — как жилые, так и разного рода служебные, образовав целый посад. Старый форштадт, новый форштадт. Все было довольно неказисто и не сказать, чтобы прямо вот — с головой спланировано.

«М-да… Не везде есть свои Бернардацци!».

— Сергей Геннадьевич! Я вот хотел спросить… А не нарушают ли вот эти огороды видимости подходов к вашим постройкам? Не подберется ли супостат тайно и в силах тяжких? — поинтересовался Плещеев.

Васильев хмыкнул, вытянул трубку изо рта:

— Нет. Никаких высоких растений я здесь сеять не позволяю. И летом все подходы открыты для наблюдения. Кроме того, у меня постоянно в округе бродят пятерки охотников, навыки нарабатывают. Это из тех, кого в дальний поиск еще не направишь — опыта маловато. Но вот по соседству походить — почему нет? И им наука, и поселку — безопасность. Ну ладно, подышали свежим воздухом, извольте к столу, Юрий Александрович!

После баньки, ощущая приятную чистоту тела и легкость в членах, нагуляв достаточный аппетит, Юрий с удовольствием согласился.

Здесь за забором, отделяющим офицерские дома от плаца и казарм, находились, собственно, три дома: непосредственно дом капитана Васильева, как и положено — заметно больший; а также — два дома субалтерн-офицеров роты. В одном квартировал начальник учебной команды, сейчас отсутствующий…

— В Пятигорск с женой и детишками отъехал! — пояснил Васильев.

Второй сейчас пустовал, по причине вакансии. Именно в нем временно расположился с нукерами Плещеев. Домик был небольшой, но — достаточный: кухня с чуланом, кабинет, спальня и еще одна комната — вроде бы столовая. Она же — гостиная. Помещения были небольшими, но довольно уютными. Мебель вот только на данный момент либо отсутствовала вовсе, либо находилась на стадии абсолютного минимализма.

Кроме домика, на территории, огороженной невысоким — в пояс — каменным заборчиком, имелась небольшая конюшня, голов на шесть транспорта, а также малюхошная банька, в которой и имел удовольствие попариться подпоручик.

«Вот прямо — явно меня сюда сватают, вот прямо — внаглую! Ну, Васильев, ну хитрован! Вроде как — все готово к приезду хозяина. Заезжай и живи! Чего тебе еще, собака, надо?!».

В большой комнате капитанского дома, убранной довольно странно — некий микс европейского стиля с восточной пышностью — был накрыт стол на двоих. Подавала блюда молодая симпатичная женщина лет тридцати, явно, как сказали бы «бульбаши» — тутэйшая. Не зная, кем женщина доводится капитану, Плещеев старался не пялиться на нее, хотя… Хотя фигура у нее была явно очень даже! Это было понятно по тонкой талии, высокой груди и бедрам, несмотря на глухое, полностью закрытое кавказское платье. Но — не принято здесь в открытую смотреть на чужих женщин, не принято. Нужно вообще делать вид, что ее в упор не видишь: нет ее здесь и все тут.

— Сначала — сюрпа! Очень, знаете ли, Юрий Александрович, приятно сюрпой посербать промозглой осенью и стылой зимой, — пояснил хозяин, — Прямо чувствуешь, как брюхо согревается и тепло по членам течет!

Шурпа, или — сюрпа, была и впрямь хороша — в меру острая, жирная, горячая. Эх, хорошо-то как!

Потом был «жижиг-галнаш». Надо сказать, было очень вкусно! Плехов-сновидец был вообще поклонником кавказской кухни, а тут и впрямь — мастерица готовила! Куски отварной баранины были в меру большими, сочными, хорошо проваренными. Да и барашек, судя по всему, был вовсе не стар. Чесночно-перечный соус — прилагался. Куски то ли пшеничной толстой лапши, то ли тонких отварных лепешек…

«А как их назвать правильно? Не знаю!».

…были нежными и горячими.

«Это хорошо, что именно пшеничная лапша, а не клецки из кукурузной муки. Те я не люблю, сластят они как-то несерьезно!».

Далее следовал люля-кебаб… Честно говоря, как бы уже и не лишний, но, по причине — ух, какого вкуса! — пришлось и ему отдать должное.

— Погодите, господин поручик, — усмехнулся Васильев, хитро поглядывая на гостя, — Еще чуду будет, трех видов. Вы какой предпочитаете: с мясом, с сыром или сладкий, с творогом?

Плещеев тихо простонал. Чуду он тоже любил, но вот где взять место в животе?!

Под такие яства — да не принять на грудь по три лафитничка хорошей чачи — было бы преступлением!

— Зухра! Чаю нам подай! — окликнул женщину капитан.

За чаем уже потек неторопливый разговор, который все больше шел о порядке взаимодействия в предстоящий летний сезон. Пусть до него еще довольно много времени, но и встретиться, доведется ли еще?

Потом Васильев отчего-то разоткровенничался:

— Я же почти двадцать лет здесь службу мотаю. На родину, в Малороссию, езжу раз в три-четыре года, не чаще, а теперь и вообще команду оставить не на кого. Матушку уже почти пять лет не видел, сами подумайте — ладно ли сие? Хорошо, что моя младшая сестра живет не так далеко, навещает старую…

Было у капитана поместьице небольшое в Киевской губернии.

— Да, почти двадцать лет. Жену вот из местных взял. Сначала кебинным браком несколько лет жили, а уж когда второй сын родился, то уговорил ее креститься. Потом уж и обвенчались как положено. Я ведь из мелкопоместных, мне все эти высокородные предубеждения без надобности. Это вы, подпоручик, в Бархатной книге обретаетесь, не так ли?

Плещеев не стал отрицать: да, так и есть, родичи внесены в таковую давным-давно, еще при первых московских государях. И не имением батюшка обладает, а вотчиной. Пусть разница сейчас практически нивелирована, но знающий человек понимает.

— И сколько же у вас детишек, Сергей Геннадьевич? — спросил Юрий.

— Трое! — улыбнулся в усы капитан, — Старший-то у меня в Петербургском кадетском корпусе первый год в обучении. Спасибо полковому командиру, полковнику Постельсу, Эмилию Филипповичу, походатайствовал перед нашим шефом полка — принцем Виртембергским, Фридрихом Карловичем. А так разве приняли бы сына простого кавказского капитана в Кадетский Корпус? Вы же тоже его заканчивали, не так ли?

— Все так! — согласился Юрий, — После Корпуса — три года в полку, потом уже Школа гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров.

— Вот! Вот и я так планирую для Георгия, так моего старшего зовут, — пояснил Васильев, — Хорошо бы, если получилось. А то, признаюсь честно, грамотности-то ему не хватает — где тут у нас толковых учителей сыскать? Азам-то если… Читать, писать я сам его выучил. Денег на книжки не жалел. Потом с артиллерийским офицером местным сговорились, тот Жору по точным наукам натаскивал. Но все же это не то, что толковое обучение, с языками у него и вовсе слабо. Кавказские-то, чуть не с пяток понимает и говорит, а вот европейские если, то совсем беда — кому его учить-то было? Бралась как-то одна супруга офицера из крепости, да быстро у нее учительский пыл иссяк.

Капитан поморщился, чуть задумался, снова улыбнулся:

— Ну ничего! Он у меня упорный, внимательный. До учения жадный, опять же! Главное, чтобы не разбаловался в столице-то…