taramans – Алагёз (страница 62)

Не самому тыкать носом — он для этого чином не вышел, но вот донести до руководства, чтобы потом уже оно устроило господам из Моздока «взъеб-тренаж», для этого и определили ему такую миссию.

«Нет, ну правда же — какого хрена сидят на попе ровно, а? И не сказать же, что неопытные, только что прибывшие новички в кавказской службе. Но каждое лето то тут, то там — нападения, обстрелы и прочие «негоразды». Все намеченные мероприятия по обустройству пути не гарантируют совсем уж спокойствия на этом тракте, но создадут явные неудобства для супостата, а значит — все полегче обозам и колоннам будет. Так чего тогда? Повсеместный русский «авось»? Воистину: «Гром не грянет — мужик не перекрестится!». А ведь этот «гром» — ежегодный, а тот «мужик» все никак за ум не возьмется!».

Макар сначала с интересом поглядывал на подпоручика, а потом и подсказывать начал: на приметы указывал, ориентиры предлагал, дистанции определял. Он вообще был интересный тип, этот унтер: вроде бы и нижний чин, а язык грамотный, почти без просторечия. Хотя словечки эти — «посконные» и «домотканые» проскакивали, но нечасто и больше тогда, когда охотник сам хотел показаться человеком простым и недалеким. Хитрость эту у Нелюбина Юрий заприметил уже давно, чуть не с самого начала их знакомства, но с расспросами не лез: мало ли, может, по службе так лучше. Но сейчас, почти «в расслабухе» вне боевой обстановки, решил полюбопытствовать:

— Макар! Вот любопытно мне — а ты из каких таких будешь? Не из крестьян же, верно?

Нелюбин хмыкнул, чуть улыбнулся в усы, пожал плечами:

— Из мещан мы. Ага, из мещан! Дед мой был из нижегородских сплавщиков. «Беляны» рубил. Слышали, небось? Да у вас же там рядом с Балахной их и рубят. Во-о-о-т… Беляны, значит, сладят… Всю зиму с ними валандаются, а по весне, по большой воде — в Астрахань сплавляют, там и продают. С возрастом и деньжат скопил, в Нижнем лавку выкупил, да бате моему передал. Батя сейчас с той лавкой и управляется. В купцы, значит, мы вышли — во как!

— Ну а ты-то — как в рекруты попал в таком разе? — продолжал интересоваться Плещеев.

Макар снова пожал плечами:

— Ну как… Тятя-то думал — я по его дорожке пойду, лавкой, стало быть, займусь. Даже в училище меня спроворил. Да, в училище. Пять лет, однако, я там проучился. Но што-то мне это поперек горла встало, как подрос да задумался. Как представил, что мне всю жизнь молью траченное сукно в лавке перемерять, пылью этой дышать… Головы сахарные пересчитывать, ага. Керосин еще этот… Да бабенку какую мне батя подсунет! Да не ту, что мне самому приглянется, а ту, которая для дела лучшее встанет. Из купецких, стал-быть! Н-е-е-т… Мне такая стезя как-то не к душе!

Плещеев засмеялся, представив картину, обозначенную Макаром:

— Ну а что? Ты б уже и брюхо отпустил — для солидности! Представь: справный такой, с брюхом, в черной суконной визитке. Картуз, опять же, с лакированным козырьком! Сапоги юфтевые, смазные, со скрипом; цепочка часов поперек пуза. Солидный мущ-щина! Борода окладистая, сам весь степенный… И жана у тя — под стать: поперек себя ширше, щеки румяные трясутся, подбородок вываливается. Юбок на ней — семь, не меньше! Кацавейка плюшевая, платок расписной, с кистями. Такой бабе по жопе ладонью шлепнешь, а жопа опосля еще неделю колышется! Красота же! Рази ж нет?! Сыновья — в папашу-мамашу: мордатые, наглые, глазки поросячьи. И волосья у них под картузами лавровым маслом обильно смазаны — для красоты, блеска и духовитости! А?! А ты тут — что? Мотаешься по горам, с татарами грызешься, кровушку свою и чужую льешь без счета. Что ж ты так прогадал-то, Макар?

Охотники, ехавшие позади них, с началом разговора подтянулись поближе, начали посмеиваться, а к концу описания в голос смеялись. Нелюбин и сам беззлобно фыркал, крутил головой. А потом подкрутив ус, усмехнулся:

— Эвона как вы, ваш-бродь, все завлекательно описали, а?! Вот что значит — человек культурный, образованный. Песни опять же сочиняете! Прям не картина перед глазами встала, а вот как я сам будто бы стою. Стою, значит, я… А чуть позади — супружница моя, далее — сыновья. А чего? Многие так жить хотели бы, да. Многие, но не я! Это — точно! Тошно мне что-то так жить. Да и… Честно сказать, картина ваша — она же уже про купца второй гильдии. А родичи мои пока до этого не доросли. Денег да капитала там надо куда как побольше! Да и… Пылью от такой картинки попахивает, пылью и… Тленом, что ли? Не, мне такого не надь! Да и бабы мне нравятся все больше потоньшее! Нет, баба — она справная должна быть, чтобы было за что подержаться. Но ведь и не трястись, как студень, от легкого шлепка!

— Макар! Зато с такой бабой и перины не надо — ляжешь на нее, а она мягкая, как пуховая подушка, и жаркая, как русская печь! — подал сзади кто-то голос.

Даже ногаец высказался:

— Десятник наш — умный-умный, но дурной! Такая баба — самый смак. Зачем худой баба? Нет, баба нада мягкий, сладкий, пышный. Сапсем глупый Макар, сапсем в бабах не понимает! Это вон — бачка: у них привычка такая, у бар — чтобы баба был худой. А мущине и воину нужен хороша баба…

— Много ты понимаешь, морда копченая! — сморщился Нелюбин, потом оглянулся на подчиненных и чуть повысил голос, — А чего это вы в кучу сбились, как бараны тупые? Это чтобы вас татары одним залпом накрыли, что ли? А ну, растянуться по дороге! А ты, узкоглазый знаток бабской красоты, поезжай, смени наших впереди. Ишь… разговорились! Да смотри там лучшее… А то, вишь, ты, охотнички! Встрянем с таким ротозейством, как кур в ощип!

Когда унтер навел порядок в ордере, разговор продолжился:

— Так как ты в рекруты-то попал? Или — сбежал, что ли? — снова спросил подпоручик.

— Да как сбежал? — почесал затылок Макар, — Вроде и не сбежал, а получается — сбежал! Расклад в рекрутчину на нашу слободу был, вот я тишком и предложил: давайте отступного мне, а я сам вызовусь. Батя, конечно, на дыбы, что ты! Верьте — нет ли, а всю спину мне вожжами исполосовал! Да ведь против общества же не попрешь, тем более — я сам вызвался. Собрали денег, конечно. А куда деваться? Пятьсот рубликов, как с куста! Я деньги те бате и отдал. Говорю, пусть Серьга… Брательник мой средний, значит! Вот он и пусть лавку перенимает. Оставил себе деньги на пропой с друзьями, да на блядей хороших, ага. Отгуляли хорошо, да и затылок брить подался!

Плещеев покачал головой: «Ишь как бывает!», и поинтересовался:

— И что — не жалеешь?

Нелюбин засмеялся:

— Не-а… Вот не поверите — нисколечко! Нет, поперву-то, конечно — тяжко было. Лет эдак с пяток. А потом — ничего, пообвыкся. А сейчас и вовсе не представляю — как бы я сейчас в лавке стоял. Да и деньжата всегда в кармане позвякивают. А порой и очень даже неплохо позвякивают! У меня же сейчас денег — как бы не побольше, чем у бати моего. Так что — нет, не жалею я.

— А ну как — убьют? — покосился Юрий на унтера.

Нелюбин несколько построжел, но ответил:

— Ну а что? Может, и так случится. Так, все под богом ходим, чего там.

Плещеев задумался и вдруг вспомнил:

— Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего тридцать три года?

Сзади вновь подтянулись охотники, прислушивались к байке. Плещеев не стал их отгонять, как и Макар не обратил внимания, заслушавшись гусара. Рассказ длился недолго.

— Ишь ты как! — покрутил головой Нелюбин, — А чего ж? Все так и есть. А откуда такая сказка, ваш-бродь? Что-то подобное я тут, на Кавказе слыхал…

— Это из книги Пушкина. Про Емельяна Пугачева…

Нелюбин покосился на офицера, хмыкнул:

— Эт-да-а… Похоже на него, на Емельян Иваныча.

А Юрий про себя выматерился:

«Это в реальности, в будущем, кажется чем-то далеким и нереальным. А здесь-то — и семидесяти лет еще не прошло. И Нелюбин, и сам Плещеев родились и выросли неподалеку от мест, где «погулял» атаман Пугач. Вот же ж… Язык мой — враг мой!».

Сзади охотники негромко затянули какую-то песню, и Плещеев с удивлением услышал:

— Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя…

Ехать было долго, и ехать было, откровенно говоря, — скучновато!

— Слушай, Макар… Я вот недавно с капитаном вашим вместе у Веселовского был, задания получал. И вот как-то… Показалось мне или нет, но все посматривал на меня Васильев. И как-то непонятно посматривал-поглядывал! Вроде как сказать что-то хотел. Или — нет? Не понял я! Может, ты чего знаешь? А то он, как тот хохол на рынке, что валуха сторговать хотел, да чего-то все не решался!

Нелюбин набил трубочку, дождался, пока соблазненный примером унтера Плещеев сделал то же самое, и в раздумьях ответил:

— Так тут, как? Думаю я, что присматривался господин капитан к вам. Да, не иначе — присматривался!

— На какой манер присматривался? Как к валуху? — засмеялся Юрий.

Десятник усмехнулся в ответ:

— Да нет, не как к валуху. Я ж вам уже говорил — субалтерна у нас нет. А одному-то без помощника, капитану лямку тянуть нелегко. Вот я думаю, он к вам и присматривался…

— Вон оно чего! — протянул подпоручик, — А я уж думал, назначили к вам кого.

— Да был, говорят, там один поручик. Временно исполняющий. Васильев к нему тож присматривался. Мне сослуживцы рассказывали, наш-то десяток все лето у Пятигорска службу тащил. Ну, то вы и сами знаете…