taramans – Алагёз (страница 58)
— Ну так получилось? — улыбнулся Плещеев.
— Обязательно! — самодовольно кивнула Амалия, — Правда, этой проныре-модистке пришлось сделать внушение, чтобы не болтала лишнего.
— Все одно проболтается! Или просто себе или знакомой такое сошьет и все — пропал секрет и плакали наши денежки! — покачал головой подпоручик.
Лазарева задумалась:
— А ведь верно! Надо… Надо вот что сделать: я ее к себе найму, портнихой. Содержание положу хорошее. Мастерскую ей оборудую. Ничего! Все продумаем!
После этого женщина посетовала, что теперь ей придется полностью обновлять гардероб, ибо с этим… «бюстхальтером» все старые платья, кофточки и прочее — банально не налезают! Но когда это смена гардероба могла опечалить женщину? Тем более — женщину небедную?
«А она теперь еще больше стала притягивать взгляды, особенно мужские. Ибо богатство ее «кормы» сейчас гармонично дополняется шикарным верхом!».
Свой подарок он тоже Амели вручил. Набор, изготовленный прохиндеем-ювелиром, пришелся Амалии по душе! Сейчас все эти приборы имеются: что у женщин, что у мужчин в несессерах полно всего и всякого. Но! Набор был очень небольшим, даже миниатюрным и качественно изготовленным. Размерами в ладонь, по ширине и длине, и толщиной около трех сантиметров — хоть в ридикюль его складывай.
Женщина попискивала от восторга, разглядывая маленькие ножнички, пилочки, щипчики, пинцетики. Мастер, изготовив все это из серебра, облек ручки и рукояти, где они должны были быть, в слоновую кость. Так что изысканно получилось, ничего не скажешь!
«Только вот выкрест этот содрал с меня две сотни рублей! Сука нехорошая, даже скидку сделать не захотел. Ну ничего, я с него роялти трясти буду, как плоды с той груши!».
Стоило признать, что в эту сумму вошел и гарнитур из цепочек и кулона, изготовленный уже из золота. Плещеев «зарядил» его и вручил приятельнице, чем немало ее обрадовал.
«Но все равно — двести рублей, мля! В то время как объект незавершенного строительства тянет деньги быстро и неумолимо!».
Вот так, болтая, они и совершали свою прогулку. В какой-то момент Плещеев обратил внимание, что Влас с Айдамиром все время стараются занять положение сзади и правее Лазаревой.
«Х-м-м… вот козлы! А ведь и правда — вид на попу дамы отсюда — сногсшибательный! Бархат, конечно, ткань плотная, но все равно — прилегает в отсутствии дурацкого кринолина. М-да… Задница у нее, конечно, — охренеть!».
И Плещеев сам чуть приотстав, передвинулся правее.
«Нечего тут им! Самому смотреть приятно!».
Но здесь уже возмутилась Амалия:
— Ты куда отъехал? Мне же неудобно с тобой так беседовать! Ну-ка, вернись.
Плещееву пришлось подчиниться, но он повернулся к нукерам и погрозил тем кулаком, вызвав фальшиво отрешенное лицо у Власа и сконфуженное — у Айдамира. От Амалии это не укрылось, и, догадавшись, она расхохоталась и негромко сказала:
— Ничего, пусть смотрят. А ты не злись, ты-то можешь лицезреть это и без одежды!
— Я вот подумал… Кринолины эти придумал явно педераст, содомит поганый! — сплюнул с досадой подпоручик.
— Почему? — удивилась женщина, — Хотя стоит признать — неудобные они. Но — такова мода!
— Вот я и говорю — педераст! Чтобы мужчины не видели этой прекрасной части женского тела, а смотрели только на афедроны товарищей!
Амалия развеселилась.
— Но мода…
— Да что там — мода?! Придумает какой-то… нехороший человек, а люди потом мучаются. А зачем это придумано? Да и вообще… Разве обязательно следовать моде? Разве нельзя быть оригинальным и самодостаточным в этом вопросе? Вот, к примеру, этот костюм «амазонка» — нет кринолина и вид же совсем другой. Прямо скажем — отличный вид!
Амалия улыбнулась:
— Да уж… В кринолине в седло не сядешь!
— Вот! Седло это еще дурацкое! Кто его придумал — это дамское седло? Разве нельзя ездить обычной посадкой?
— По-мужски? — засмеялась подруга, — Но подол платья будет же задираться! Неприлично!
— Ага. Неприлично? А царице Елизавете Петровне в лосинах мужских было прилично ездить верхом? Или же — Екатерине? Что-то никто не вякал, что неприлично! — хмыкнул Юрий.
— Ну ты скажешь тоже! Как им можно было такое сказать? — женщина поправила прядь волос, выбившуюся из-под шляпки, — Это же — императрицы!
— Вот-вот! Лицемерие и лукавство правят нашим обществом! — согласился гусар, — Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Хотя… Есть у меня задумка. Назовем ее — юбка-брюки! Вернемся — нарисую, оценишь, может, и получится что.
Потом Плещеев придержал коня:
— Влас! Вон там, на поляне, под теми деревьями — расстилайте полог. Ну что, хорошая моя… Пикник?
Он помог женщине спуститься с седла. Амалия подхватила длинный шлейф платья и пристегнула его к поясу. Мелькнул изящный высокий сапожок на шнуровке.
«Опять же — можно ли назвать дамский сапожок изящным, если он примерно сорок второго размера? Но ведь пропорционально же у нее все. Недаром нукеры пялятся и облизываются!».
Упомянутые, подготовив все, удалились метров на «дцать» и тоже разложили там какие-то «заездки». Надо отдать должное: как отметил Плещеев, не забывали при этом поглядывать по сторонам. А это — «зер гут!». «Тут вам не равнина, тут климат иной!». Не будешь башкой крутить — имеешь возможность неожиданно очутиться в зиндане.
Продолжая светскую беседу с дамой, Юрий не переставал удивляться и себе, и… Вот ей, Амалии, тоже — не переставал удивляться.
Первая ночь у них была бурной. Вторая — под стать первой. Когда вплотную приблизилась третья ночь, гусар засомневался в своих силах: очень уж была дама… М-да… Но потом как-то все нормализовалось. Нет, он по-прежнему старался, она — тоже отдавалась с чувством, но их встречи стали более спокойными и несколько… утонченными, что ли? Чувственными, не без страсти, но все-таки спина и грудь гусара оставались целыми.
«С чувством, с толком, с расстановкой!».
Особенно она его удивила, да просто-таки — вышибла, когда ближе к обеду в один из дней, после бурного отмечания некоторой частью офицеров очередных наград и повышений…
Когда Плещеев, как тот иностранец из анекдота, думал, что лучше бы он помер вчера, Амалия заявилась с предельно деловым видом, с корзинками, горшками и бутылками разной формы и разного содержания.
— Вставай! Я вот хаш тебе привезла. Некрас разогрел его до нужного состояния. Вставай, кому говорю!
После первой рюмки холодной водки, которая, как известно, колом, давясь горячим и острым супом, который так и пробивал на пот, гусар начал оживать.
«Нет, надо завязывать с этим всем! Если что-то отмечать, то только — вон, с Николаем! Тихо-мирно посидели бы в бане, выпили, «пообщались» с феминами. А здесь… Шум-гам! Пьянка, перерастающая в попойку. Знакомые и незнакомые физиономии. Жженка еще эта! Ну кто вспомнил про эту ядерную смесь? Вроде мода на нее прошла уж лет двадцать как, но… Еще гусарство мое вспомнили. А как же это — гусар есть, а жженки — нет? Вот и… Как еще бани не сожгли?! Ага… Кордебалет, мля, устроили. И девки в бассейне — тоже были. А ведь как хорошо и чинно мы раньше выпивали с Рузановым и с Ростовцевым! Как было чинно-благородно, по старине! И ведь не отговориться было никак, не поняли бы меня!».
Плещеев, скрипя зубами, но с приличным выражением лица, принял награду. За что? Да и сам толком не понял — то ли за тот рейд, с рыжим англичанином, то ли по совокупности заслуг. Почему скрипя зубами? Ну дык… Станислав, третьей степени, мля! С одной стороны — вроде бы и неплохо. Но! Это же — Станислав, третьей степени, понимать надо! И «мечей» к нему еще нет. Здесь пока «мечей», которые явно показывают, что орден вручен именно за боевые заслуги, вообще нет.
«Позднее их придумали, что ли?».
И сейчас Станиславом именно третьей степени награждают много кого. Чиновников разных, к примеру. И не за что-то конкретное, а — чаще всего — за выслугу лет. Так и пишут на обороте: «За 25 лет». Так что орденок — так себе, «на отъебись» называется.
Плехову еще припомнилась картина художника, фамилии которого он не помнил вовсе. Картина так и называлась: «Свежий кавалер». И изображена на ней была сценка, где кто-то изрядно помятый, по-дурацки изображает из себя римского патриция. А вокруг бардак, и обстановка очень уж неказистая. Евгений тогда был удивлен: «Свежий кавалер? Это вот этой бабенки неопределенного возраста кавалер? И что-то она какая-то не очень, бабенка эта, чтобы много кавалеров иметь!».
Оказалось — нет. Все совершенно по-иному! Это чиновник какого-то невысокого ранга, после пьянки хвастается служанке врученным орденом. И орден это был именно Станислав, самой что ни на есть третьей степени.
Так что понятно, что Плещеев наградой был не очень доволен. Мягко сказано. Но… Не смог отказаться от предложения других офицеров все же это дело примерно отметить.
«Но у других-то… У них ордена были разные! Хотя, честно говоря, и Станиславы третьи тоже были!».
Причем, что было не очень понятно… Как уже в самом конце «празднования» он оказался с Анфиской? Если начинал пьяный загул с Машей, не подпуская к ней никого. Ведь с Анфиской, по традиции был Рузанов.
«Но это — пусть, дело прошлое и, в общем-то, плевое!».
А вот Амалия, значит, Ивановна, принеслась к нему с судками и прочим, поправлять ему здоровье. Это здорово озадачило подпоручика. Такого внимания и участия к нему здесь еще никто не проявлял. Впору подумать о плохом, но — нет же! Лазарева вполне довольна браком, пусть и не особо счастлива. Дети, опять же. Достаток и перспектива карьерного роста у мужа.