taramans – Алагёз (страница 45)
— Все целы? — поинтересовался Плещеев.
Нелюбин махнул рукой:
— Да все, все. Василию по горбушке какой-то палкой прилетело, но то так — только синяком отделался. Пойдемте, посмотрите, господин капитан, что вы там натворили…
«М-да… уж… «Смешались в кучу кони, люди…». Хорошо, что коней здесь не было. Видно, горцы их уводили с поляны, чтобы стрельбой орудий не пугать. А так — да, картина, как говорится — маслом. Только очень уж неприглядная!».
Сейчас было не понять — сколько горцев тут было, при орудиях. Чуть не наступив на что-то весьма… противное, но не опознаваемое, Плещеев далее на позицию не пошел, ограничился осмотром со стороны.
— Макар! А сколько их тут всего было, не посчитали? — спросил он Нелюбина.
— Как не посчитали? Конечно — посчитали. Здесь, возле орудий было двенадцать человек. И вот там еще стояли четверо, видно — какие-то главари ихние, — унтер показал на край поляны, — Вон они… отдельными частями присутствуют.
Нелюбин засмеялся.
— Ты чего, Макар? — не понял Юрий.
— Да ловко-то как вышло, а? То бегай по горам, отлавливай их: там пяток, тут парочку. А здесь — бах! И больше двух десятков к их аллаху спровадили! Чем плохо, а? Одно плохо…
Макар притворно вздохнул:
— Тушки их в аул не продать. Тут в деньгах мы с вами потеряли, ваш-бродь…
Кроме утраты товарного вида «тушек», охотников привело в уныние и то, что трофеев в хорошем состоянии было немного — только на тех горцах, что оставались в охранении. А там, со слов тех же охотников выходило, были не самые «жирные» татары. Все начальство абреческое глазело на работу артиллеристов, наслаждаясь видом безнаказанно избиваемых гяуров. Здесь же и полегло, начальство это.
Но что-то все-таки охотнички прибрали, ибо спустя какое-то время повеселели. Да и коней удалось собрать пусть и не всех — многие просто разбежались по округе после «тарарама» — но все же полтора десятка коняшек в трофейную кассу влилось.
Солдаты Глущенко, весьма обрадованные окончанием обстрелов, спешно помогли охотникам прибраться на «балконе». Правда, плевались и крестились, косясь на рядок тел, разного вида и сохрана, что выложили «нелюбинские» для передачи представителям «замиренного» аула.
Эти самые аксакалы появились возле заставы часа через три. Видимо, осознание и понимание случившегося дошло до них не сразу. Плещеев не стал принимать участия в «праздничных мероприятиях», отстоялся чуть в стороне, метрах в пяти. Только…
«И чего это на меня этот «штымп» пялится? Так и хочется спросить, как Жорж Милославский Буншу: дескать, цветов на мне нет, что вы, милейший, глаз зазря мозолите? И морда его мне незнакома. Вроде бы… Хотя… Может, и видел где, но ведь я же не местный, мне все эти горцы на одно лицо!».
На всякий случай ненароком Юрий осмотрел себя: да нет, ничего выдающегося на нем нет. Черкеска — простая, изрядно вымазанная глиной и прочим мусором. Шашка и кинжал — тоже из числа хороших, но рядовых. Казачок и казачок, по виду если.
«Да ну его на хрен, горца этого! Плюнут и растереть!».
Пришлось еще выслушивать обиды своих нукеров, которых не взяли в дело. И если Влас был сдержан, то вот пацан горел лютой обидой, не понимая, что места ему в этом деле вовсе не было: Нелюбин чужих с собой брать отказался, а в той промоине, в том мелком окопчике им с Грымовым и вдвоем места было — в обрез!
На следующее утро они погоняли коней в Воздвиженскую. Ночь, надо признать, прошла беспокойно: Глущенко, ожидая «ответки», усилил посты, и поспать удалось далеко не всласть. Но все обошлось! Если и ждать теперь пакостей от «мирных горцев», то это уже — без них!
И если бы еще не Грымов: капитан все-таки озаботился и прихватил с собой изрядно побитые останки пушек — трофей, однако! Если бы не капитан со своими трофеями, которые сгрузили в телеги, то вполне можно было не только доехать до крепости, но и попробовать к вечеру быть в Грозной. А теперь — тащись вот так, со скоростью самой хреновой клячи.
Но — худо-бедно и без приключений они добрались до Моздока, а там и до Пятигорска — рукой подать. Улучив момент, Нелюбин сунул Плещееву сверток с ассигнациями:
— Это за выкуп горцев, Юрий Александрович. Коней мы будем в Пятигорске продавать, потому — попозже отдам. А вот это — господина капитана доля. Вы уж ему сами передайте, а то я и не знаю, как он к такому отнесется…
Юрий кивнул, понимая, что некоторые аспекты войны на Кавказе русское офицерство либо не принимало вовсе, либо смотрело косо.
«Чистоплюи, ити их мам!».
— А почему коней в Пятигорске? А чего не в Грозной или в Моздоке? — поинтересовался подпоручик.
Нелюбин пожал плечами:
— Так то же понятно, ваш-бродь… В Пятигорске публика куда богаче, и желающих хорошего коня купить куда больше. Там даже эти колонии — немцы да италийцы — очень небедно живут.
Как и полагал Макар, капитан неоднозначно воспринял деньги за выкупленных горцами убитых. Артиллерист морщился и хмурился.
— Василий Степанович! Бросьте уж вы все эти мерехлюндии. Или вам неизвестно, что наши постоянно своих выкупают? — хмыкнул Плещеев.
— Горцы те — дикари, и не хотелось бы уподобляться им…
— Вот еще! Причем здесь уподобляться? Купите своим девушкам что-нибудь. Жене — что-нибудь красивое, дочкам — что-то вкусное и сладкое. Они будут рады, и вы будете радоваться, глядя на них.
Зная отношение Грымова к семье, это был не вполне честный прием, но придумывать какие-либо другие объяснения Юрий не захотел. И капитан, вздохнув, деньги взял.
Глава 19
«Вот же с-с-у-чок драный! Ох и мудило бородатое! Нет, ну до чего же, сволота, наглый?! Так и хочется ему в рыло въехать!».
Это Плещеев так костерил про себя Никиту Саввича, батюшку своей подружки Варвары, по совместительству — хозяйки флигеля, который снимает Юрий, и купчихи. Все — в одном лице. А костерил он так купца за то, что взял он, купец этот сраный, и заставил Варю переехать в Ставрополь. И проделал все это, пока Плещеев был в отъезде, участвовал в минной засаде на в край охреневших горцев.
«Да-да! Взял и заставил переехать. А чего — она, как вдова, существо не совсем самостоятельное, обязана подчиняться воле родителя. А у того… Ндрав, однако!
«Ндрав у меня такой! И ему — не перечь!».
К-а-а-з-е-л! И ведь вроде бы говорила Варя, что Никита Саввич был не против их адюльтера. Но вот — взял да передумал! А что тому причиной стало — купчишка не объясняет. Нет, так-то что-то буровил про «невместно», про «грех» и прочее «непотребство», а также уважение и авторитет у окружающих, которых терять ему, купцу, не пристало. Но это так — отговорки какие-то. И ведь, курва-бобр, глазками своими посверкивает хитренько, реакцию мою отслеживает!».
Ну а чего с реакцией гусара? Нет, так-то эмоций хватает и все — отрицательные. Вот просто — «хочется рвать и метать!». Но, опять же, невместно, ибо купец в своем праве, а господину офицеру здесь характер показывать не с руки. И даже не в том дело, что Никита этот, сука-Саввич, вполне может пожаловаться на господина гусара, что, дескать, «совратил честную вдову и сожительствует с нею в блуде». Хотя и это — не айс! Нет, так-то дело житейское, но только до той поры, пока не станет достоянием общественности, и уж тем более — предметом разбирательства командования по жалобе купца. И там, воленс-ноленс, придется командирам принимать меры. А еще — будет повод у местных «служителей культа» начать нервы гусару на кулак наматывать. Он и так-то у них не в авторитете, а тут такой повод!
Вот и приходится делать хорошую мину при плохой игре. То есть — в глубине души исходить на какашки, а внешне — держать покерфейс. Хорошо еще, что по возвращении домой, его успела известить о случившемся Паша. Улучила момент, прибежала и рассказала о купеческих вздорностях характера.
— Варвара-то? А что Варвара? Нет, так-то они сначала поругались. Ох, как они ругались! Никита-то Саввич — орет, орет белугой, но и она ему не шибко-то уступает, тоже слыхать было, что ругается, — рассказывала Паша, — Потом, я слышала, она ночью плакала…
Но было похоже, что требование отца уже легло на подготовленную почву, ведь Юрий помнил, что и сама Варвара вроде как шантажировала его своим возможным переездом в Ставрополь и браком с каким-то купцом.
«Выходит, она сама уже была готова к такому исходу!».
В общем, после ругани и слез, подружка его смирилась и подчинилась отеческому повелению.
— Третьего дня Захар ее туда повез. Обоз как раз от колонистов с зерном в Ставрополь пошел. Вот и они, значит, с тем обозом и поехали! — закончила повествование Паша.
— Угу, — хмуро кивнул Юрий, — А здесь, в доме-то чего будет?
Паша вновь набрала воздуха в грудь. Значит, новости еще не закончены.
— А дом этот и лавку Никита Саввич продал моему Захару. Дело, говорит, продолжать будешь, но уже как хозяин. Захарка-то в растерянности — ведь у нас и денег таких никогда не было! Так, Никита Саввич заставил его договор подписать, что, значит, стоимость дома и лавки Захар в рассрочку выплатит. Мой-то говорит — там такая кабала долговая, что и за десять лет не рассчитаться. При всем, при этом — дело ему Никиты Саввича здесь продолжать, как и ранее. То есть — товар и деньги будут дядькины. Какой же это хозяин получается? Как был приказчиком, так и останется, только дом с лавкой за нами будут. Если бы, так Захар сказал, не та лавка во Владикавказе, что вы ему «сосватали», так и вовсе зубы на полку пришлось бы класть!