taramans – Алагёз (страница 4)

— Ох, ни хуя ж себе! — поразился подпоручик.

В мешке лежали деньги. Были они разными, но их было… Много было этих денег!

— Где же это… К-х-м-м… Где это нашли? — чуть охрип Плещеев.

— Под половицей, в комнате, где, судя по одежде и вещам, этот англичанин жил, — пояснил Ефим, — Мои казачки… К-х-м… Привычные такие места искать. Вот, наступили на половицу, а она — скрипит, чуть пошатывается. Поддели кинжалом, а там лючок поднялся.

Деньги были разные. Юрий взял один рулончик свернутых и перевязанных банкнот, осмотрел, покачал в руке и бросил назад в мешок. Было таких рулончиков… До хрена было!

— Наши. И много! А еще вон в тех сверточках — монеты. И серебряные, и золотые есть! — продолжил Макар.

— И сколько же тут… богатства этого? — почесав затылок, пробормотал подпоручик.

— Да кто ж его знает? — пожал плечами Подшивалов, — Это же считать надо. Одно понятно, что — до хрена!

— М-да-а-а… уж! Не было печали… — покачивался на носках Плещеев, — Вот что, орелики! Кто этот мешок нашел, и кто еще его видел?

— Мои нашли… — начал Ефим, но Макар поддержал:

— А мои видели!

— Х-м-м… то-то я гляжу, — развеселились они по непонятной причине. Что я вам хочу сказать, други мои… Дело это такое… Кровавое дело может получиться! — размышлял подпоручик.

— Да что вы, ваш-бродь! Я за своих людей отвечаю! — возмутился Ефим.

Макар согласно кивнул.

— Да я не про них! — отмахнулся Юрий, — Сами посудите… Здесь нас полтора десятка. Да когда с казаками соединимся — там еще два десятка. Болтанет кто — и все! Нас или горцы порвут за эти гроши, как Тузик чужую фуражку… Или свои в тюрьму упрячут. Найдут за что! И просидим мы, пока деньги эти не отдадим, или пока рак на горе не свистнет!

По задумчивому виду товарищей Плещеев понял, что — дошло! Да они и не были дураками, эти унтер с приказным.

— Так что делаем-то? Неужто в казну сдадим? — прищурившись, спросил казак.

Подпоручик хмыкнул:

— Ну вот еще! Той казне эти деньги — что слону дробина! На «почесаться» разве что. Это людям — да, куш! А казне… Ага, а нам — спасибо скажут. Нет! Я вот что думаю… Надо это, братцы, сховать где-то! Хорошо сховать, вот что. А потом… чуть погодя — придумаем, как это дело обстряпать. Чтобы и волки сыты, и овцы целы, и пастуху… Не захворать! Вот что я думаю!

Макар кивнул:

— То — дело, ваш-бродь! Такое дело… Оно же и впрямь — с кондачка не решается. Согласен! Только вот… Англичанин этот… Он же молчать не будет. Или, скажем — ничего не нашли? Поверят ли?

— Англичанин. Англичанин… Да, это… Это — вопрос! — и они переглянулись.

Плещеев сморщился:

— А ведь… Привези мы его Веселовскому… Его ведь отпустят! Как есть отпустят. Дойдет весть о нем до высокого начальства, затребует оно его к себе. Побеседуют вежливо, порасспрашивают о том о сем. Это еще если он говорить захочет. А то упрется — дескать, я подданный Ее величества королевы Англии! И что? Да отпустят его — всего делов-то! Не захочет наш батюшка-император с их королевой по такому поводу ссориться. А потом… Потом он, ну пусть — такой же, как он — снова сюда приедет и снова денег горцам привезет… Понимаете, о чем я?

— А что тут понимать-то? — хмыкнул Нелюбин, — И снова горцы в набег пойдут. На крепости наши, заставы. Снова стрелять будут солдатиков наших, грабить и убивать поселенцев.

— То есть — что? — посмотрел на товарищей Плещеев.

— Что? — переглянулись те.

— То есть… В схватке он так сильно отбивался, что пришлось его брать силой. Ранили его. А он… Возьми, да и помри от полученных ран. Бывает же такое несчастье? Кто его заставлял так с нами рубиться? Сам виноват! — на пристальный взгляд подпоручика и унтер, и казак ответили понимающими кивками.

— Так все и было, ваш-бродь! — воспрял Макар, — То есть… До той кошары он не доедет! Помрет от ран. Ага, чтобы все видели, что размотали его от веревок, а он уже — того! Сделаю, ваш-бродь!

— Только аккуратно, чтобы комар носа не подточил. И чтобы никто не видел. Ясно?

— У меня, ваш-бродь, стилет есть! — усмехнулся охотник, — Длинный, но узкий. Как шило длинное. Так что… Не извольте беспокоится!

— И с людьми поговорите, чтобы — молчок! И что обмана не будет — тоже скажите! Но попозже свою долю получат. Попозже! Через месяц, может — полтора. Когда шумок сойдет на нет. А пока…

Плещеев задумался.

«Совсем не показать денег — тоже подозрительно. Что это за богатый горский род, у которого в родовом гнезде совсем денег не нашли? Быть такого не может! Надо сколько-то показать, чтобы и не так много, но и немало! А сколько?».

— Сколько тут может быть денег без этих, английских? Чтобы можно было показать, как трофеи? — посмотрел он на подельников.

Те переглянулись, и Нелюбин усмехнулся:

— От ваш-бродь, а! Все-то продумал. А сколько денег показать? Х-м-м… думаю тысячи четыре, может быть пять — вполне сумма для нормального, небедного клана.

— Вот так и поступим! Отберете, значит, пять с чем-то тысяч… Только золото не берите! Серебра сколько-то, но больше ассигнациями. Да все это в узел какой-то свалите: дескать, отовсюду собрали. Понятно ли?

Когда они втроем вышли из дома, люди уже заканчивали увязывать поклажу на коней. Раненых, кто не мог ехать верхом, разместили на наспех сделанных вьючных носилках, тела убитых — поперек седел. Освобожденных пленников и баб тоже пришлось садить верхом, сами бы они либо вовсе не дошли, либо тянулись бы — до морковкиного заговенья!

Это долго сказка сказывается, а дело… С момента начала нападения до момента выхода каравана прошло не более полутора часов. Часовые из легкораненых, стоявшие на дороге, ведущей в аул, доложили, что никаких признаков активности в той стороне не увидели.

«Да и слышали ли что в том ауле? Версты полторы здесь верных. Да и бой с криками и выстрелами происходил внутри двора, меж стен домов, сараев. И деревья еще вокруг! Может, и не слышали. Только это не значит, что погони не будет! Следов мы оставили — массу! И не следует надеяться, что у горцев не найдется следопытов. Найдут, пройдут по следам, поймут, куда направились, и… Догонят! Только вот вопрос — как быстро? Поэтому поспешать нам надо, поспешать! Чем дальше уедем, тем меньше вероятности нападения. Там земли сванов, туда не сунутся. Или — сунутся? Могут! Тут и деньги, тут и англичанин, за которого этот род по головке не погладят. Но будет лучше, если они нас догонят уже ближе к крепости. Там свои, там можно надеяться на подмогу! А они, преследователи эти, будут все дальше от своей земли. То есть — уверенности меньше, опаски — больше. И времени пройдет побольше, злость уляжется!».

До кошары дотянули, когда уже совсем стемнело. И вымотала же эта дорога Плещеева — как бы не больше самого нападения! Проводник вел их другой, кружной дорогой, более приемлемой для передвижения верховых. Пару раз Юрий подлечивал и Никиту, и охотника, но сама дорога, тряска, жара — сводили напрочь все его старания. Оба были живы, но… Может выживут, а может и нет. Тут бы покоя раненым, ухода хорошего, а не вот это все! Всю дорогу и сам Плещеев, и те из казаков и охотников, кто был не ранен, прошли пехом. Да и легкораненые — также, что тоже самочувствия им не поправило.

Казаки взвода поддержки встретили их приветственными окликами еще из секретов, а потом, когда зашли в лагерь, то хоть и сдерживаемыми, но радостными возгласами:

— А неплохо казачки за зипунами сходили! Вона как! Сколь лошадей, да все навьючены! Ох и удачливы же, казачени!

Несколько сбил радость встречавших вид погибших. Но — ненадолго! Для этих людей смерть была подругой близкой, практически — родственницей, частенько заглядывающей то в одну, то в другую хату.

Удачно же получилось разыграть нехитрый спектакль с якобы неожиданной для всех смертью «рыжего». Тут еще и хорунжий подошел, полюбопытствовать — за кем это их отправляли? Плещеев вполне себе… Судя по реакции окружающих! Вполне себе артистично разыграл ошеломление и последующий гнев от вида мертвого англичанина, распутанного из мешковины и веревок.

«Тут и правда — когда этот головорез успел-то? Я специально не следил, но он же вроде и вообще не подходил к лошади, на которой везли англичанина!».

— Как так? Когда? Какого хрена и кто недосмотрел? — разорялся подпоручик, а Подшивалов с понурым видом бубнил, что, дескать: «виноват», «недосмотрели», «сам не знаю, как вышло!». Умело поддакивал Ефиму и Нелюбин, изображая огорчение и вину.

Даже хорунжий, чуть повременив, придержал Юрия за руку и постарался успокоить:

— Вы, господин подпоручик, не убивайтесь так-то. Чего уж там, все смертны, все под господом ходим. Да и попятнали же его изрядно, вон сколько повязок на его раны извели!

Подшивалов, кивая головой, пояснил:

— Рубился как черт! Двоих наших срубил. Как его взять-то было, без ран ежели?

Услышав про двоих убитых англичанином, казаки заворчали, загомонили чуть поодаль:

— И хрен с ним! Собаке — собачья смерть! Поделом басурманину! А ваш-бродь-то — осерчал.

Кто-то негромко, но ехидно поддакнул:

— Видать, орденок господину поручику посулили. А тут, вишь, как — мимо награда просвистела!

Пока расседлывали и разгружали лошадей, Ефим на пару с Макаром рассказывали хорунжему, как прошло дело. Плещеев сидел тут же, курил трубку с хмурым видом и в разговор не встревал.

— Сколько? Больше трех десятков их было? — удивлялся хорунжий, — Так это вы еще легко отделались — только четверых потеряли. Раненые? А что раненые? Выздоровеют, а кто — нет, значит не судьба! Все под богом ходим.