Твоя верная и обожающая сестра,
18 мая 1848 г.
Дорогая Кейт,
Снова сижу с пером в руке при мерцающей свечке, чтобы продолжить свой рассказ. Весь день я думала о том, что рассказал мне папа, о 34 неграх-рабах, которым он уже помог. Все они избавлены от кошмара, который я едва могу себе представить, отправлены на север, где их ждет свобода и доброе отношение. Я все думаю о жизни, которой они сейчас живут, о радости, которую могут теперь испытать.
Отец говорит, что сотни, а то и тысячи людей служат проводниками на этих маршрутах. Большинство из них – свободные чернокожие, живущие к северу от Огайо, они когда-то сами сбежали, но теперь решили вернуться, чтобы вести других на север. Им помогают семьи, вроде нашей, в домах которых беглецы могут найти еду, одежду, услышать доброе слово и получить помощь, чтобы следовать дальше. Отец не знает имен других единомышленников, только несколько паролей и адресов – в основном это мелкие фермеры, как и он сам.
Удивительно, Кейт, какой способ использует папа. Вот почему он стоял перед этим человеком с молотком, вот почему тот, казалось, вставал из открытого гроба, как призрак: папа прячет беглецов в гробы, которые поставляет покупателям на Севере. Дорога длится три дня, сначала в фургоне, потом на поезде, их встречают на вокзале в Филадельфии и доставляют в безопасное место, выгружают гробы, и негры возвращаются в мир. Это дерзкий обман. Но кто заподозрит отца, который уже много лет посылает товар северным покупателям? Мистер Тейлор по-прежнему переправляет в гробах сушеные бобы, но теперь папа прячет в один или два беглецов, и по весу их не отличить.
Папа говорит, что, насколько ему известно, ни один из его беглецов не был пойман. Он даже помог одному рабу сбежать от вдовы Прайс! И подумать только, сколько поисковых отрядов проходит мимо нашей двери, а отец знает, что негр, которого ищут, уже благополучно уехал в своем гробу. И как беглецы только переживают эти три дня пути? Так и слышу, как ты об этом спрашиваешь. Отец дает им овсяную лепешку, и больше ничего, и сверлит дырочки по бокам гроба, чтобы впускать воздух. Ты представляешь, Кейт: молоток прибивает деревянную крышку прямо над твоим лицом, теснота такая, что и не повернуться. Темнота, спертый воздух, воды нет, лишь немного еды, чтобы не умереть с голоду.
Это все беглецы терпят ради свободы.
Теперь я думаю о наших соседях, особенно о Берчах и Стэнморах, о том, что творится в их домах и амбарах, на их полях и лугах, где рабы трудятся с утра до ночи. Я всегда избегала разговоров о политике – мои интересы доныне были скорее детскими. Но сейчас я чувствую, как во мне рождаются политические убеждения. Не знаю, к чему это приведет, но пока это немного похоже на пробуждение от сна или на то, как ты впервые смотришь на мир, надев очки. Все кажется ярким, но чужим. Я привыкаю к деталям и сложностям этого нового мира.
Твоя самая любящая и нежная сестра,
27 мая 1848 г.
Дорогая Кейт,
Пастор Шоу был найден мертвым, с вылезшими из орбит глазами. Он лежал в лесу у Можжевелового холма. Его нашел Хайрам Берч, когда охотился на белок. Неужели кто-то из соседей способен на такой мерзкий, кощунственный поступок? Убить Божьего посланца? Говорят, пастор Шоу благоволил к квакерам и неграм, ему не место было в округе Шарлотта, и его покарал сам Бог. Об этом вчера в городе нашептывала у Тейлоров Лиза Бродмур. Вокруг нее собралась целая стайка девиц. Я не смогла долго выносить их компанию и убежала к маме за стойку. Я не рассказала ей о том, что слышала.
Шериф Рой с гневом говорил об этом и сказал прихожанам, что приложит все усилия, чтобы выяснить, что случилось с пастором. Но на самом деле он, похоже, не склонен искать правду. Папа вчера видел, как он навеселе выходил из таверны, а ведь еще не было и трех часов.
Это ужасное событие заставляет меня еще больше бояться за отца и за безопасность нашей семьи. Если папины дела раскроются, что с нами будет?
Твоя, как всегда,
12 июня 1848 г.
Миллая Кейт,
Миссис Бродмур нездорова, вчера мы с мамой отнесли ей горячий ужин и банку клубники. Джастина и этой ужасной Элизы не было дома, чему я очень обрадовалась. Нас впустил домашний работник, совсем мальчик, у бедняги были скованы лодыжки, и он едва мог ходить. Миссис Бродмур заметила наше возмущение и объяснила, что этот мальчишка, Луис, однажды пытался сбежать и с тех пор работает в доме в кандалах, чтобы она могла присматривать за ним. Только когда она убедится, что он уже не думает о побеге, она снимет с него цепь – будь то одна неделя или десять лет, сказала она, ей все равно Мы с мамой стали ухаживать за миссис Бродмур, но я не могла сосредоточиться – снова и снова я представляла себе жизнь, которую вынужден вести этот мальчик. Что, если бы я оказалась на его месте? Ходила бы в железных кандалах? А что бы стало с моими занятиями? Если бы мне не разрешали брать даже самые основные уроки, даже читать, Кейт, представляешь, какой невыносимой стала бы повседневная жизнь? Я хотела сказать ему, что спасение рядом, что в округе Шарлотта есть добрые и благородные люди, которые могут отправить его в безопасное место. Но, конечно, пришлось держать язык за зубами.
Я наклонилась к миссис Бродмур и стала кормить ее супом, а Луис передвигался по комнате, подметал, что-то делал. Именно этот звук в конце концов оказался для меня невыносимым – царапанье метлы и громкий, отвратительный звон его цепей. Мне казалось, что стены сдвигаются, что комната стала меньше, и звук в этом замкнутом пространстве стал оглушительным. Я вскочила, едва миссис Бродмур проглотила последнюю ложку, и выбежала прочь. Мама странно посмотрела на меня, но не пошла следом. Я постояла снаружи, отдышалась и стала прогуливаться по берегу реки, пока мое сердце не успокоилось. Мама нашла меня там, она сама попрощалась с миссис Бродмур и по дороге домой не сказала ни слова о моем поведении.
Меня очень беспокоит то, что я вижу каждый день, и я чувствую, Кейт, что делаюсь истинной аболиционисткой. Папа не хочет вовлекать меня в свои дела, но я все больше стремлюсь к этому сердцем и разумом. Он думает, что я еще ребенок, и мой пыл – это детская страсть к чему-то непонятному, но он недооценивает меня. Я только жажду помочь ему, чтобы достичь самой достойной цели.
Твоя любящая сестра,
22 июня 1848 г.
Дорогая Кейт,
Сегодня была первая проповедь нашего нового пастора Престона Хоуди. Он проповедовал о воле Божьей и порядке всех вещей, и в его словах явственно слышалось недовольство последней проповедью, произнесенной пастором Шоу. Голос у него звучный и пламенный, а его фигура за кафедрой вдохновляет паству. Оглянувшись на собравшихся, я увидела их потрясенные лица. Никто не шумел и не чихал, дети не плакали, все внимание было приковано к раскачивающейся фигуре пастора Хоуди. Даже Сэмюэл сидел молча и открыв рот, и даже чудесным образом перестал стучать каблуками в заднюю скамью во время проповеди. Кажется, я одна не была особенно тронута. Да, манера пастора располагает к себе, я внимательно слушала его слова. Сейчас, когда я пишу это, я с тревогой вспоминаю, как наши соседи кивали и восклицали «Аллилуйя». Кажется, он считает себя своего рода противоядием пастору Шоу, будто мы все заражены и теперь он нас исцелит.
Папа так и не позволил мне помогать ему. Боюсь, он видит, насколько возросла опасность, ведь пастор Хоуди разжигает в соседях возмущение и праведный гнев. Я слышала, что аболиционисты бегут из городов даже к северу от Огайо, что людей избивают, мажут дегтем и вываливают в перьях, даже вешают. Отец, должно быть, чувствует тяжесть ответственности из-за той двойной жизни, которую он ведет.
Твоя
28 июня 1848 г.
Дорогая Кейт,
Наконец отец разрешил мне присоединиться к нему. Прошлой ночью я уже ушла спать, но лежала без сна, как теперь часто бывает, и думала о будущем и о том, что оно нам сулит. Я услышала приглушенные звуки: тихо закрылась входная дверь, зазвучали тихие голоса, скрипнула дверь сарая, и бедная потревоженная Молли возмущенно замычала. Я натянула пальто и ботинки и выбежала на улицу. Все было неподвижно, небо в тучах и без звезд, совы молчали. В мастерской отца вспыхнул свет, и я медленно открыла дверь, ожидая, что папа рассердится на меня за непослушание. Но он повернулся ко мне, как будто только меня и ждал. На кого я была похожа – волосы взлохмачены, пуговицы расстегнуты, ботинки в грязи. «Дот, – сказал он, – войди и закрой дверь».
Я вошла и только тогда заметила жалкую фигуру человека, который пришел за помощью и теперь сидел на полу среди опилок и стружек, привалившись затылком к стене и закрыв глаза, как будто был слишком изможден, чтобы вынести свет от моей лампы. «Принеси одеяло из дома, – сказал папа. – Его нужно получше укрыть». Я не могу сказать тебе, Кейт, как я обрадовалась! Он говорил почти шепотом, но как будто выкрикнул мне все, на что я надеялась.
Я поспешила выполнить просьбу отца и, честно скажу тебе, Кейт, остаток ночи ходила как во сне. Мы мало говорили, при слабом освещении приходилось напрягать глаза. Мы готовили отправку беглеца, мистера Альфреда Джойнера, который почти все время молчал, но я поняла, что он сбежал от Гилкесонов. Он был в домотканых штанах, без рубашки, без башмаков, и его ноги распухли так, что чуть не лопались. Отец отправил меня за сарай, где в поленнице был тщательно спрятан ящик с чистой одеждой, одеялами и прочим. Я собрала для мистера Джойнера одежду, и он с улыбкой принял ее. Он вел себя настороженно, не трусливо и не смело, как будто был готов ко всему, что могло произойти, так что, я полагаю, на самом деле это была смелость или, по крайней мере, мудрость. «Пусть мир поступает по-своему, – сказал он мне. – А я поступаю, как могу».
