Глаза у меня закрываются, пока я пишу. Сон приходит; спокойной ночи, дорогая Кейт.
Твоя сестра,
25 апреля 1848 г.
Дорогая Кейт,
В нашей маленькой часовне до сих пор звучит эхо проповеди пастора Шоу, произнесенной в это воскресенье. Кейт, это была очень вдохновляющая речь, которую я продолжаю обдумывать даже сейчас, три дня спустя. Он говорил о всеобщей святости жизни, о том, что отнять жизнь, неважно у кого, – всегда грех перед Богом, что все люди жаждут жизни и ее естественного следствия, свободы. Я никогда еще не слышала, чтобы его слова так звучали. Пастор сказал, что Иисус умер за всех нас, и люди не имеют права выбирать и решать, чья жизнь может считаться священной перед Господом.
Во время проповеди я слышала ропот и кашель среди паствы, и чем дольше говорил пастор, тем громче становился шум. И вдруг вдова Прайс встала и вышла из церкви, прямо посреди проповеди. Сначала я подумала, что ей вдруг стало плохо, но у нее было мрачное лицо и ясные глаза. Она громко протопала по центральному проходу и хлопнула дверью церкви. Пастор Шоу продолжил, не прервавшись, но не разговаривал с прихожанами на улице, как обычно.
Мы тоже не задержались у церкви. Отец поспешил усадить нас в экапаж и погнал лошадей вперед. У мамы было странное выражение лица, но она отмахнулась, когда я спросила ее, в чем дело. Я сидела сзади рядом с Сэмюэлом, обнимая его за тонкие плечи, и всю дорогу к дому мы молчали. И вдруг я поняла, что боль от ухода Перси и мое чувство вины ослабевают. Не все время. Не каждый день. Это все благодаря Сэмюэлу. Я все лучше узнаю его, да, я полюбила его, не так, как я любила Перси, так не бывает, но любовью другого рода. Искупительной, как говорит пастор Шоу. Это похоже на искупление. Будто я все-таки не провалюсь сквозь землю, раздавленная горем. Это похоже на рассвет.
Твоя самая любящая и преданная сестра,
2 мая 1848 г.
Дорогая Кейт,
У нас шокирующие новости. Пастор Шоу нас покинул, уехал ночью. Услышав об этом, я тут же связала его исчезновение с последней проповедью, которую он произнес с такой страстью. Вчера я спросила об этом у папы, и он был очень растерян. Папа сказал мне, что за последние недели троих полевых работников забили до смерти, двоих – надсмотрщик Прайсов, а третьего – сам мистер Стэнмор, и именно эти события так огорчили пастора Шоу. Папа считает, что пастор говорил о равной ценности жизни, имея в виду рабов, и что прихожане сочли это кощунственным. Такая жестокость, сказал папа, позорит человека. Я давно знаю папины взгляды, но еще не слышала, чтобы он говорил так открыто. Рабство не порождает ничего, кроме лени и деградации среди землевладельцев, сказал он мне, и только величайшее лицемерие позволяет ему существовать в пределах нашей страны.
Папа сказал, что многие наши соседи-рабовладельцы давно считали взгляды пастора слишком вольными для нашей общины, что он должен был вступить в Новую пресвитерианскую школу на Севере. В конце концов отец замолчал и извинился, сказав, что такие темы – не женское дело. Но, Кейт, я очень хотела, чтобы он продолжил. Такие вопросы касаются всех нас, ведь правда?
Возможно, пастора Шоу попросили уйти, а может быть, он ушел сам. Но я боюсь за него. И не рискуем ли мы вызвать неодобрение соседей, учитывая папину дружбу с пастором? Может ли это повредить папиной деловой репутации и отношениям? На людях папа ведет себя как ни в чем не бывало. Утром в городе он громко сказал мистеру Стэнмору, что с нетерпением ждет прибытия нашего нового священника. Хотя, когда это будет, никто не знает.
Надеюсь, пастор Шоу скоро даст о себе знать. Простая записка, что он жив и здоров, успокоит нас всех.
Твоя
15 мая 1848 г.
Милая сестрица,
Случилось такое, что у меня нет слов. У меня дрожит рука, когда я пишу эти строки, все еще дрожит из-за того, что я видела сегодня вечером в сарае, после ужина, после того как мы с мамой почитали маленькому Сэмюэлу и уложили его в кровать. Я постараюсь рассказать, чему стала свидетелем, ничего не пропуская.
Для начала: Сэмюэл мирно спал внизу, отец работал в сарае во дворе. Мама удалилась в спальню. Я сидела за кухонным столом и читала новый выпуск «Годиз», и вдруг крик. Я подняла голову и услышала еще один. Звук был приглушенным, но, похоже, исходил из нашего сарая. Я вышла во двор и увидела в окне сарая свет от папиного фонарика. Я поспешила через двор и, когда мои ноги погрузились в мягкую землю сада, услышала еще один крик. Я позвала отца и, не получив ответа, распахнула дверь в мастерскую. То, что оказалось перед моими глазами, потрясло меня до глубины души. Там стоял наш отец с молотком в руке. Недавно законченный гроб стоял на подпорках, дерево было все еще желтым и сырым. Его крышка была сдвинута – нижняя половина закрыта, а верхняя открыта, а внутри был человек, живой человек. Его голова и торс поднялись из гроба, он открыл рот и снова закричал, обращаясь ко мне, когда его глаза встретились с моими, наверняка полными ужаса. Отец повернулся и увидел, что я стою в дверях. «Дурак ты», – сказал он человеку в гробу. Он бросил эти слова с разочарованием и сожалением, каких я никогда раньше не слышала в его голосе. «Закрой дверь, Дот, – сказал мне отец. – Пожалуйста, Дот, заходи и закрой дверь».
На трясущихся ногах я вошла. Человек в гробу молчал, но не сводил с меня глаз, и, честно говоря, дорогая сестрица, я не могла смотреть на него спокойно. Это был негр, его кожа была черной, как ночь, волосы коротко острижены, вместо одежды – жалкие отрепья. Я подошла, а он смотрел с подозрением и испугом. «Кто этот человек?» – шепнула я отцу. Он покачал головой. «Тебе лучше вернуться в дом. Забудь, что ты видела. И ни слова маме». Я не ответила. Как я могу забыть эту сцену, забыть ужас в глазах этого человека, его руки, которые, как я теперь видела, были покрыты шрамами и струпьями? А отец – был он защитником этого человека или его мучителем?
«Доротея, – сказал папа. – Иди в дом, иди спать». Его голос звучал успокаивающе, как всегда, когда я расстроена, скучаю по тебе или ссорюсь с мамой. Я ведь так люблю папу, и тут я посмотрела на него и увидела, что его глаза омрачены тревогой, рот сжался, лоб пересекли глубокие морщины. Как я могла не послушаться? Я вернулась в дом, поднялась по ступенькам и теперь сижу в ночной рубашке за маленьким письменным столом, который ты когда-то соорудила из ящика и табуретки, передо мной перья и чернила, сбоку пресс-папье. Я только что услышала, как папа вернулся в дом, теперь в сарае темно и тихо. Я не знаю, что случилось с этим человеком, но не могу забыть его лицо. Линию челюсти, разрез глаз. Это было лицо, непривычное к доброте. Что папа делает по ночам, когда мама, Сэмюэл и я спим в неведении и видим сны?
От пастора Шоу все еще нет известий.
Твоя
17 мая 1848 г.
Дражайшая Кейт,
Вчера ночью я подошла к отцу. Я подождала, пока мама и Сэмюэл спокойно заснут. Я не хотела, чтобы кто-то из них вмешивался, потому что сама не знала, о чем буду спрашивать. Мой желудок сжался, когда я подошла к отцу, – он сидел в кресле у огня и читал. (Отец все еще каждый день читает своего Торо – я полагаю, что он так чувствует себя ближе к тебе.) Он поднял голову, отсвет огня озарил его лицо, и оно показалось мне испуганным. Я чуть не остановилась и не пожелала ему спокойной ночи, но все же подошла и опустилась перед ним на колени, положив руку ему на бедро – точно так же, как я приседала в детстве, чтобы послушать сказку. Я сказала: «Пожалуйста, папа, расскажи мне». Он сразу понял, о чем я спрашиваю. Он ответил тихо, но его голос был торжественным и твердым. «Доротея, – начал он, – то, что я собираюсь сказать, должно остаться между нами. Это очень важно. Наше благополучие и безопасность зависят от твоего благоразумия и умения хранить тайны». Я согласилась, конечно, и, моя дорогая Кейт, стоит ли говорить, что ты тоже должна молчать. Я запечатаю это письмо воском и буду так делать впредь.
Вот что отец сказал мне: этот негр из сарая сбежал с фермы Монро примерно в 30 милях к югу от нас. Ты помнишь мисс Джанет Монро, ты еще так восхищалась ее красивыми светлыми волосами? Именно на ферме ее отца негр встретился с самым жестоким обращением, пока, наконец, его страдания не достигли предела и он выбрал неопределенность и риск побега. Папа уже много месяцев работает на «подземной железной дороге». Ты ведь слышала о таком, Кейт? До меня доходили какие-то слухи, хотя, по правде говоря, я всегда считала, что это придумали аболиционисты, чтобы хоть как-то намекнуть на успех их усилий. Как неправа я была. «Железная дорога» существует, она действует в округах Шарлотта, Огаста, Франклин и Борнмут и тянется на север до Филадельфии, штат Нью-Йорк, и дальше в Канаду. Это похоже на растение без корней, которое растягивается под землей, выпуская свои цветы в свежий северный воздух. Пастор Шоу тоже служил проводником на «железной дороге», и отец очень беспокоится, что его раскрыли, что и вызвало его поспешный отъезд из Линнхерста.
Сейчас уже поздно, Кейт. Я напишу больше завтра, обещаю. Ты уже могла догадаться о методе, который использовал отец, чтобы помочь беглецам. Это довольно изобретательно и до сих пор работало безотказно. Я попытаюсь рассказать подробности в следующем письме.
