Тар Алексин – Серый фьорд (страница 4)
К вечеру в центре форта уже стояли первые стены казармы — необтёсанные, с щелями, сквозь которые просачивался свет.
Первая кровь пролилась в сумерках, когда тени вытянулись, а комары нахально садились на голую кожу. Всё шло, как и в прошлую ночь: распределение дозоров, обход периметра, проверка вала. Днём приходили женщины с подношениями, и многие в лагере решили, что до утра будет спокойно. Люди расслабились: шаги стали медленнее, разговоры — громче.
В карауле на дальнем участке, где вал сходил к воде, стоял Ланс — тот самый, что утром выкрикнул женщинам грубость и сопроводил её жестами. Месяцы пути, редкие стоянки, отсутствие женщин рядом — всё это сидело в нём тяжёлым грузом. Ланс скучал сильнее других — и когда у вала мелькнула красивая женщина, он не выдержал, сорвался, выкинул слова и жесты, которые в другой обстановке могли бы прозвучать шуткой. Здесь же — стали грубостью. Он сам это понял в тот миг, но было поздно.
Мушкет держать Ланс умел, но не любил: слишком много возни с фитилём и перезарядкой. Предпочитал нож — всегда под рукой, не требует позы и времени на выстрел.
Он часто подходил к самой кромке берега, приседал и смотрел на воду. В этот раз отошёл от напарника подальше — и больше к посту не вернулся. Его хватились не сразу: несчастье произошло незаметно и быстро.
Хал, напарник Ланса в тот вечер, возвращался с другой стороны вала, когда на земле увидел тёмное пятно. Присел, коснулся — кровь. Рядом — неглубокие следы мокасин, уходящие в сторону леса. Он не стал идти дальше, только выхватил огниво, зажигая факел и крикнул, зовя Ардана.
Ардан пришёл быстро. Вместе с Халом они прошли по следам всего несколько десятков шагов и нашли Ланса. Он лежал на боку, ещё тёплый. Горло перерезано чисто, ровным глубоким резом, без рваных краёв. Кровь уже перестала течь и расползлась по земле густым, тёмным пятном.
— Сталь, — сказал Марен, присев рядом.
— Или хороший камень, — ответил Ардан. — Но я на такие камни не поставлю.
Он обвёл взглядом людей у вала. На лицах не страх, а глухое недоумение — то, что всегда приходит рядом со смертью.
— Всем запомнить, — сказал Ардан. — После заката без надобности за вал не выходить. На постах каждый должен видеть своего напарника. Всегда. Утром пройдём по их следу.
Тело солдата завернули в парусину и оставили под навесом у стены, поставив рядом двух человек в караул. Похороны — утром.
Ночью в вал прилетела ещё одна стрела. Нашли её утром: на перьях — тёмные пятна, словно их держали пальцами, перепачканными чем-то липким. Не ягодным соком точно.
— Что это значит? — спросил Марен.
— Не знаю, — сказал Ардан. — Может, предупреждение. Но это точно не шутка.
Ардан велел достать стрелу и положить в караульную, чтобы каждый, кто заступает в дозор, видел её и помнил, что за ними наблюдают.
На третий день воздух был сухой, а небо — чистое, ни одного облачка. Ночной туман ушёл в низины, оставив траву мокрой и блестящей. Лагерь проснулся рано. Утренние голоса звучали ниже обычного, без смеха и брани. На рассвете за валом, в яме, вырытой наспех, Ланса похоронили без лишних слов. Тело, завернутое в парусину, глухо приняло комья земли. На насыпи вбили кол с вырезанным именем, чтобы знать, где лежит.
Ардан смотрел, как тело исчезает под землёй, и жалел не о Лансе, а о том, сколько работы не будет сделано его руками. Каждый мёртвый здесь был для него не человеком, а вычеркнутой строкой. В этом счёте жалость не имела места.
Роберт, вернувшись к столу под навесом, взял перо и вывел в книге учёта:
Работы не остановились. У ворот ставили второй ряд кольев. На кухне коптили рыбу — дым стлался низко, перемешиваясь с запахом свежего дерева. У колодца цепочка людей передавала вёдра к бочкам.
Ардан обошёл периметр, глядя на каждую свежую секцию частокола, на вал, где земля ещё оседала. У ворот остановился и посмотрел на чащу.
— Сегодня пойдём в лес, — сказал он Марену. — Надо узнать, кто убил Ланса и какими тропами они ходят.
К полудню к вылазке было всё готово. Помимо Ардана шесть человек: Марен, Хал, Томас — лучший стрелок, Джек, Оуэн и Роберт. Каждый с заряженным мушкетом. У Марена и Томаса за поясом — по два пистоля, у Хала — топор, у Джека — длинный кинжал, у Оуэна и Роберта — сабли. Порох в кожаных пороховницах, мерки на ремнях.
Створки на воротах тихо скрипнули и тут же закрылись, выпустив группу людей. Они двинулись гуськом вдоль вала, пока не зашли в тень деревьев. Лес принял их влажной прохладой. Под ногами то пружинил мох, то хлюпала грязь; корни деревьев местами вылезали наружу — скрученные, как верёвки — и мешали идти. Пахло мокрой корой и прелыми листьями. Птицы не шумели, как обычно; тишина давила сильнее, чем крик.
Шли медленно, меняя порядок там, где нужно было. Ардан шёл первым, за ним Томас с мушкетом наготове, замыкал Хал, держа топор ближе к обуху.
Ложбина, куда они вышли, была не шире десяти шагов. Трава примята в нескольких местах, сухие листья сбиты в одну сторону — след долгого сидения. На ветках куста — большое крыло с узором перьев, перо к перу, положенное, судя по всему, нарочно. В стороне два камня, поставленные один на другой; под ними — чёткий отпечаток босой ступни.
— Разведка, — сказал Ардан. — Пришли, отметили место и ушли.
Следов костра не было. Отпечатки уходили вглубь леса, ровные, без суеты. Местные шли спокойно, зная, что погони не будет.
— Догоним? — спросил Марен.
Ардан покачал головой.
— Нет. Мы не знаем этот лес. Пойдём по следу — можем попасть в ловушку.
В лагерь вернулись к закату. Работы не прекращались: у ворот доделывали навес, у костров чинили одежду, в казарме расправляли свежую солому.
Ардан прошёл к центральному навесу, проверил фитили в кожаных футлярах, бочки с порохом — всё было сухим. Сухари и рыба под навесом у кухни, тюки с железом рядом. На ночь он удвоил дозоры на восточной и южной сторонах.
Позже, у костра, Марен присел рядом.
— Всё же хочешь их наказать?
— Хочу, — сказал Ардан. — Но не в лоб. Они пришли за одним — получили. Теперь будут ждать, что мы рванём сразу. А мы подождём. Пусть сами выведут нас к своему дому. И тогда не уйдёт никто.
Марен слегка улыбнулся. Пламя костра подсветило его лицо, и в глазах блеснуло то же, что прослеживалось у Ардана — сдержанная злость.
Ночь над лагерем была тихой, но не пустой. Лес стих, и Ардан ждал — зная, что первый, кто сорвётся, заплатит кровью.
Огоньки фитилей дымили в темноте.
С первыми лучами солнца лагерь начал просыпаться и шевелиться.
Внутри периметра уже стояла казарма — длинный сруб с просмоленной крышей и рядами гамаков из парусины. У стены офицерского дома выросли стойки под крышу, и плотники, стоя на лесах, подгоняли стропила друг к другу. Порох перенесли в новый склад с настилом и обмазанными смолой стенами; у дверей дежурил часовой.
«Холодную» углубили и укрепили: врытые в землю бревенчатые стены, сверху тяжёлая решётка на петлях, запираемая снаружи. Внутри всегда было сыро, холодно и пахло влажной землёй. Днём под решёткой стоял тусклый рассеянный свет, ночью же внутри царила полная темнота. Здесь можно было удержать кого угодно — без верёвок, замков и часовых у двери.
В лагере работали в два потока: одни ставили крыши и подгоняли доски, другие валили лес под новые укрепления. Вдоль периметра шёл внешний патруль — Томас и Хал, проверяли, не оставили ли местные следов за вырубкой.
К середине дня свет начал тускнеть — небо затягивало тяжелой свинцовой полосой со стороны моря. Порыв ветра принёс влажный запах, и вскоре первые капли ударили по земле. Дождь быстро перешёл в густую серую сетку, в которой исчезли линии леса. Земля почернела, доски потемнели, сапоги чавкали в глине.
Патруль возвращался к воротам, когда Хал заметил что-то в полосе кустарника у кромки вырубки. Листья дрогнули не от ветра, а чуть медленнее — так бывает, когда кто-то меняет позу. Женщина в накидке из жёсткой ткани сидела почти неподвижно, но дождь размыл почву, а она на секунду потеряла бдительность: нога скользнула в грязи, и тело непроизвольно качнулось.
Томас первым понял, что это человек, и перехватил мушкет, готовясь стрелять, а Хал шагнул вперёд, ступая по мокрой траве бесшумно. Женщина заметила их в последний миг, метнулась в сторону и рванула к лесу, но скользкая земля предательски потянула её вниз. Она успела подняться на колено, когда Хал навалился, сбивая её на землю.
Она отбивалась, царапала его, пыталась вывернуться, но Томас уже оказался рядом, схватил женщину за локоть и повалил на спину. Рука ударила Томаса в грудь, воздух вырвался с глухим стоном; грязь чавкала под ногами. Пальцы женщины были острыми, как когти, и каждый рывок отзывался царапинами на коже мужчин. Вместе они удерживали её, пока Хал выдирал из её правой руки нож с костяной рукоятью. Только когда оружие улетело в сторону, они смогли поднять женщину на ноги — мокрую, грязную, с прилипшими к лицу прядями волос и глазами, полными ярости.
Когда её ввели через ворота, разговоры в лагере стихли. Люди под навесами вытянули шеи; кто-то присвистнул и сразу умолк под взглядом старшего. Женщина шла босая, в мокрой накидке, с короткой косой; на шее — кожаный ремешок с подвеской в виде маленького рогатого зверька, отполированного до блеска частыми прикосновениями.