Тар Алексин – Пока город спит: страшные «сказки» (страница 7)

– Конечно.

Я целую его в щёку, собираю волосы в хвост.

На секунду замираю в прихожей, глядя на чашку, которую не успела допить. Только что этот чай был частью утра, а теперь – чужой, оставшийся «по ту сторону» тревоги.

Свет в окне вдруг кажется холодным, будто за ним уже начинается совсем другой день.

Накидываю сумку на плечо, выхожу в светлый двор, где всё выглядит по-старому. Но внутри уже подкрадывается тревога – почти неуловимая, как слабый озноб.

Пока иду к остановке, стараюсь не думать о том, что с каждым шагом внутри всё сильнее сжимается невидимая пружина.

Я выхожу во двор – Пермь летом будто ленится просыпаться. Пока иду к остановке, замечаю всё то, что делает этот город по-настоящему живым и близким: пыльные клумбы у подъезда, голубятник на углу, булочную с молочными дверями. На балконах кто-то уже хлопочет с бельём, на лавке лениво тянется кошка, у скейт-площадки мальчишки пробуют новые трюки.

Каждая ступенька, каждый фасад словно шепчет: здесь всё по-старому, всё спокойно.

Но внутри эта привычная картина кажется чуть перекошенной. Будто я уже смотрю на город с другой стороны, через тонкую плёнку тревоги.

Лето, как прежде, наполнено светом, но теперь всё это счастье – как будто на расстоянии вытянутой руки.

В этот момент особенно остро понимаешь, как хочется верить в простые вещи: в тепло улиц, в свой двор, и что этот день не принесёт ничего страшного.

Но за поворотом парк встречает меня иначе.

Вроде всё знакомо: под липами дышится легче, гравий приятно шуршит под ногами, пруд блестит тускло.

Утки хлопочут, женщины выгуливают собак, дети несутся по дорожкам, пахнет сладкой ватой и приторным лимонадом.

Всё, как прежде.

Но теперь этот парк разделён на «до» и «после»: где-то рядом ленточка, чужая боль, и слишком много тени в самом светлом дне.

Всё, что происходит вокруг, будто специально пытается притвориться обычным днём. Женщины ведут собак по солнечным дорожкам, у ларька мальчишка в панаме испачкал пальцы мороженым, подростки бегут наперегонки мимо клумбы, и только ленточка, натянутая в стороне, напоминает, что сегодня утро другое.

Я медленно иду вглубь, почти не дыша – странно бояться чужого несчастья, когда на аллеях столько солнца и голосов.

Там, в полутени, где дорожка уходит в сторону от пруда, – высокие заросли кустов. Полиция работает тихо, ни криков, ни суеты – просто будничная тяжесть в движениях и взглядах. У самой ленточки стоит женщина – на ней мятое платье, руки обнимают себя, как будто так легче остаться на ногах. Это не мать пострадавшей: ту уже давно увезли со «скорой». Может быть, соседка или просто свидетель, оказавшаяся здесь слишком рано. Лицо у неё растерянное и уставшее, взгляд – как у человека, видевшего слишком много для такого утра. Я сразу понимаю, что запомню этот взгляд – он теперь всегда будет напоминать о сегодняшнем дне.

– Вам сюда нельзя, – кто-то из молодых полицейских смотрит с подозрением. Я показываю пресс-карту, стараюсь говорить тише обычного.

– Я просто задам несколько вопросов, – почти извиняюсь.

Он кивает на старшего, который стоит ближе к кустам. Я жду, пока он закончит короткий разговор с женщиной, затем подхожу. В его голосе нет ни удивления, ни сочувствия – только привычная, будничная усталость.

– Что хотели? – спрашивает он, едва взглянув в мою сторону.

Я показываю пресс-карту.

– Я из «Городских новостей», можно немного информации для заметки?

Он тяжело вздыхает, не особо стараясь быть вежливым:

– Девочка жива. Стая разогнана. Больше ничего не скажу. «Несчастный случай», пишите как обычно.

– Мать?

– В больнице с дочерью.

– Могу поговорить с кем-нибудь из свидетелей?

Он смотрит мимо, пожимает плечами:

– Поговорите с кем получится. Только без подробностей, сами понимаете.

Я киваю. Записываю в блокнот: «Нападение собак, 6:30, травмы, собака погибла, девочка жива. Несчастный случай».

Смотрю на место происшествия, на тропинку, где когда-то сама ходила короткой дорогой к пруду, и почему-то чувствую холод, который не проходит даже под июльским солнцем.

Делаю несколько снимков: примятая трава, кусок поводка в грязи, следы на земле, пластиковый стакан у ограждения, одинокая перчатка. Всё это – детали, которые завтра сотрут, но сегодня они кажутся важнее самого дня.

Фотографируя эти следы, вдруг чувствую, как камера становится слишком тяжёлой, а пальцы будто не мои – холодные и неловкие.

Женщина в платье вдруг садится на корточки у скамейки, прикрывает лицо руками. Рядом проходит парень с рюкзаком, делает вид, что ничего не видит, а девочка лет десяти бросает взгляд и сразу цепляется за руку отца.

Я стою немного в стороне и думаю – сколько раз ещё этот парк будет делать вид, что всё по-прежнему?

И сколько раз я сама поверю, что за этим спокойствием не скрывается ничего страшного?

Наверное, это и есть взросление.

Когда боишься уже не темноты, а того, что страх так и останется с тобой.

Утром в редакции пахнет кофе, разогретым пластиком и старой бумагой. Кто-то уже налил себе кофе, в коридоре стучат каблуки, на столе коробка с плюшками – Надя притащила «просто так, для настроения».

Здесь всегда шумно, но по-домашнему: стоит лёгкий гул голосов, люди жалуются на утренние пробки, смеются над чужими шутками. Всё это фоном – будто жизнь внутри редакции не прерывается ни на минуту, даже если за окнами сегодня случилось то, что не умещается в обычные слова.

Я сажусь за свой стол, раздвигаю бумаги – между заметками про летние фестивали и баннерами рекламы снова валяются старые фотографии, записи на полях, билеты в кино и мятый пресс-релиз, который давно пора выбросить.

Открываю блокнот, вытаскиваю карту фотоаппарата: на экране пустые качели, кровь на траве, лента в тени кустов, обрывок поводка и билетик на автобус, упавший прямо в лужу.

Всё это – настоящее, но почему-то кажется чужим, словно эти вещи не могут быть связаны ни с летом, ни со мной.

Пытаюсь начать писать заметку:

«Вчера в Балатовском парке на ребёнка напала стая собак. Девочка госпитализирована, состояние тяжёлое, полиция проводит проверку, свидетели говорят…»

Останавливаюсь. Слова не идут, рука не слушается. Будто пишу не про жизнь, а про чью-то тень, чужую историю, в которую никто не хочет заглядывать глубже.

Всё, что пишу, кажется предательством – слишком ровно, слишком официально, будто так и должно быть.

Стираю строчку, пишу снова, пробую быть «корректной», «официальной», но чем суше текст, тем сильнее ощущение, что теряю что-то важное – саму правду, саму боль.

Начальница проходит мимо, бросает через плечо:

– Марин, только без лишней драмы, ясно? Просто «несчастный случай», у нас дети газеты читают.

Я киваю, делаю вид, что всё понятно.

В обед все, как всегда, собираются на кухне: спорят, обсуждают новую моду, ремонт набережной и конечно, событие в парке.

– Я своих детей не пускаю больше в этот парк, – говорит Вика, наливая себе чай.

– Да везде так, – отзывается Таня. – Просто у нас это слишком на виду, у других про это молчат.

– Всё равно страшно, – тихо говорит кто-то с дальнего стола.

Я улыбаюсь, поддакиваю, не спорю. Страх всегда шире любого происшествия.

Порой мне кажется, что мы давно привыкли не замечать свой страх – просто делаем вид, будто умеем жить дальше, даже когда в самом центре города становится темно.

После обеда сажусь за статью снова. Пальцы по-прежнему не слушаются, экран компьютера кажется холодным.

Перечитываю первую строчку – «Вчера в парке на ребёнка напала стая собак…»

И вдруг ловлю себя на мысли: не знаю, как теперь возвращаться домой, снова смеяться над чьими-то шутками или покупать плюшки «просто так».

Пишу сухо, аккуратно. Без лишних подробностей:

«Полиция просит соблюдать осторожность, администрация обещает провести проверку, родители предупреждены».