Тар Алексин – Пока город спит: страшные «сказки» (страница 9)
Через месяц – самое страшное. Поздний вечер, звонок из редакции.
В трубке голос начальницы – ровный, но даже он звучит тише обычного:
– Марин, опять парк. На этот раз серьёзно. Только без лишних подробностей. «Тяжкое преступление против личности».
Я еду на место почти на автомате – маршрут выучен, но каждый раз сердце сжимается сильнее. Парк ночью совсем другой: тени становятся вязкими, густыми, фонари заканчиваются уже у центральной аллеи, дальше – разбитая тропинка, глухая канава, ни одного светлого пятна, только чёрные провалы между кустами. Здесь всегда было темно, и даже в детстве нас пугали этим углом: «Вечером туда не ходи, мало ли кто выйдет из кустов». Когда-то обещали положить асфальт, провести освещение – никто так и не сделал, и теперь тень здесь будто не просто часть пейзажа, а что-то живое, терпеливо ждущее.
За оградой мигает синий маячок. Лента натянута наспех, трава влажная, липкая, на ней – пятно, которое не смоет ни один ливень. Воздух пахнет болотом и железом, сырость пробирает сквозь одежду. Рядом, в сырой траве, раскрытая сумка – вещи раскиданы по земле: книги, ключи на резинке, студенческий билет, всё перемешано с грязью. На земле – крошечная серёжка с розовым стеклом, на обочине – одна белая туфля.
Оперативник бросает короткий взгляд, в его голосе нет ничего, кроме усталости и глухой злости:
– Девушка. Молодая. После учёбы шла домой, часто срезала дорогу через эти кусты. Нападение произошло быстро – ни криков, ни свидетелей. Нашли случайно, собаку выгуливали. Всё, больше ничего не скажу. В газете – только факты.
Он замолкает, отводит взгляд, словно сам боится подробностей. Тишина становится липкой, вязкой, как пролитое молоко. В воздухе стоит густой запах сырости – от него мурашки бегут по спине. Никто не поднимает глаз, полиция говорит коротко, между собой – вполголоса.
Слышно, как кто-то хрипло кашляет, как щёлкает фотоаппарат, – но даже техника будто боится зафиксировать то, что здесь случилось.
Я стою немного в стороне, записываю в блокнот: «неосвещённая тропа, заросли, сломанный столб освещения, серёжка, темнота, ни людей, ни камер, разорванное платье, синяки, кровь…» Внутри холодеет – всё кажется чужим, будто не город, а чья-то старая страшилка, в которую вписали ещё одно имя. Даже воздух здесь другой – тяжёлый, наполненный чужой болью.
На обочине следователь что-то накрывает брезентом. Я не вижу лица, только мелькает пластиковый пакет и рукав в крови. На траве видны глубокие следы от каблуков, в грязи – вмятина, будто кто-то с силой вдавил ногу в землю. Всё вокруг разбросано и неестественно, вещи словно сами пытались спастись, вырваться наружу.
Я не спрашиваю подробностей – они как будто висят в воздухе: полиция шепчет, женщины в форме отводят глаза, мужчины говорят только обмолвками. Слышу фразу на грани шёпота:
– …жестоко. Очень.
Возвращаюсь домой уже ночью – квартира встречает тишиной. Я долго не могу включить свет, сижу в коридоре, слушаю, как за окном редкая машина уходит в пустоту улицы. Руки дрожат, пальцы плохо слушаются. В ванной держу руки под водой – будто можно смыть не только усталость, но и всё, что впиталось за это лето.
Андрей приходит ко мне, садится рядом, обнимает, молчит – только его рука на моей спине возвращает тепло.
– Ты не обязана всё это тащить, – шепчет он, – никто не обязан…
Я только сильнее сжимаю его руку – до боли, до онемения. Хочется верить, что это хоть немного помогает – но на самом деле просто страшно отпускать.
– А если не я, то кто?
На следующий день статья складывается сама собой – коротко, без лишнего:
«
Я перечитываю её и понимаю: за этими строчками спрятано не только это происшествие, а целое лето, которое не стало ни светлее, ни проще.
Август сминается, будто кто-то торопится вырвать у лета последние тёплые дни: то душная жара, то хлёсткий дождь, то короткая темнота перед рассветом. В последний тёплый вечер Андрей зовёт гулять: покупаем горячие пирожки, смеёмся над чем-то глупым, не смотрим в сторону того самого парка.
Город снова кажется безопасным, светлым и тёплым. Но я знаю – за этим светом всегда прячется чужой страх, боль, которую не смоет ни один дождь, память, что живет в траве и в людях.
На скамейке бабушка учит внука:
– Леший живёт там, где люди забывают друг о друге.
Я слушаю и думаю: может, леший – это мы сами, когда слишком долго не смотрим друг другу в глаза, когда делаем вид, что ничего не случилось, и город учится не помнить, чтобы не заболеть чужой бедой.
В газете мою статью печатают мелко, между объявлениями о работе и погодой. Мама звонит утром:
– Как работа?
– Всё хорошо, мама. Просто лето заканчивается.
Но внутри меня останется этот парк – его свет, его тень, его память о тех, кого не ждут, о тех, кого нельзя забывать. Я возвращаюсь домой вечером. Весь парк за окном живёт прежней жизнью: дети всё так же катаются у пруда на велосипедах, смеются у ларька, качели скрипят, как в детстве.
Только я знаю – под этой тихой поверхностью всегда что-то остаётся.
Часто ведь проще сказать – «леший», «тёмное место», «нечистая сила», – чем признать: всё это мы устроили сами.
Собаки нападают не из-за злого духа. Люди их выбросили и били, им не оставили места в городе – и за ними никто не смотрит.
Девушка погибла не потому что «лес мстит», а просто никто не позаботился о тропинке, не поставил фонарь, не повесил камеру.
Мальчик исчез – потому что в большом старом парке всегда найдётся место, где можно затеряться, до тех пор, пока уже станут бессмысленны поиски.
Тени здесь умеют ждать долго.
Они не торопятся.
Знают, что, в конце концов, найдётся тот, кто останется один.
Мы ещё придумываем себе страшилки про лешего и тёмные углы – чтобы не признавать простого: чудовище давно живёт среди нас. Оно прячется в равнодушии, в каждом, кто прошёл мимо, в каждом, кто решил: «пусть будет, как будет».
Вот итог этого лета, итог города, итог страшной сказки.
Страшные сказки заканчиваются только на бумаге. В городе они никогда не уходят – просто каждый раз возвращаются под новым именем.
4. Безликие
Каждое утро – как новое испытание, хотя Яна уже почти не ждала перемен.
Просыпаешься, чтобы снова примерять на себя чужие лица: открыть телефон – пролистать ленту – «идеальные» везде, даже в рекламе корма для кошек.
Лента в телефоне живёт своей жизнью: тикток-шорты, сторис с «разоблачениями» косметологов, туториалы «до/после» с призывом – «не нравится нос – меняй, укол в губы – это уже как маникюр». Одинаковые танцы, фильтры, голосовые советы от незнакомых девушек с одинаковыми профилями. Везде: «главное – не бояться перемен», «лучше быть красивой, чем правильной».
В подъезде – всё та же афиша: «Омоложение. Быстро. Недорого. Гарантия». С утра мать говорит усталым голосом, не отрываясь от чая:
– Ты бы хоть волосы убрала… Да что ты такая, вечно мрачная?
В институте подруги уже не просто красят ресницы – у одной «новый подбородок», у другой «нос после ринопластики», третья сделала «лицо по подписке». Всё обсуждается легко и беззаботно, как покупка нового ноутбука:
– А чего ты боишься? Не больно, серьёзно, у меня уже третья процедура. Хочешь, свожу к своему доктору?
Внутри у Яны всё сжимается от стыда и зависти – не к их губам или скулам, а к этой лёгкости быть «правильной», не сомневаться, не бояться.
Мама возится на кухне, кидает взгляд на Яну, которая зависает в телефоне:
– Ты чего такая? Опять на этих накрашенных смотришь? Яна, ну зачем тебе это… Не думала, может, не всё, что делают подруги, тебе подойдёт?
Яна бурчит что-то неразборчивое, прячет телефон. Мама, помедлив, садится напротив:
– Раньше всё по-другому было, я понимаю, у вас свои порядки… Но ты у меня и так красивая. Ты это знаешь?
Яна пожимает плечами, но в её голосе – упрямство:
– Мам, ты ничего не понимаешь. Ты же видишь, все уже сделали. Иначе никто не замечает. Даже на работу без этого не возьмут…
Мама вздыхает, не настаивает, но видно, что тревожится и не одобряет происходящее.
Яна не спорит. Вечером снова лента: видео про «секретные техники омоложения», реклама нового салона, фотографии «до/после» – на всех снимках будто одно и то же лицо, только макияж разный. В подъезде пахнет чужими духами, на ступеньках забытый листок – «Только у нас – самая безопасная коррекция!». Подписи ручкой: номер телефона, «работаем без выходных».
Иногда Яна ловит себя на том, что завидует не внешности, а смелости: решиться, перестать быть «собой», наконец-то понравиться и другим, и себе – даже если за это придётся что-то потерять.
Она вспоминает, как в седьмом классе вела дневник, где на первой странице записала: «Надо быть собой – всегда». Тогда она верила, что «быть собой» – это и есть главная смелость. После первого обидного прозвища и первой неудачной стрижки уверенность быстро испарилась. А сейчас казалось, что любая девочка из ленты сильнее и красивее её в тысячу раз.
Листая Тикток, натыкается на флешмобы: «Покажи себя до процедур – и после», «день с новым лицом», «как изменились мои губы за год». Под каждым видео – тысячи лайков, комментарии: «молодец, не бойся, все так делают». От этого становится только хуже: кажется, что не решиться – значит, быть «отстающей».