Тар Алексин – Барские рассказы (страница 2)

– Не кисни дома, у нас тут клуб. Настоящий, закрытый, почти секретный.

Я, конечно, ожидал чего угодно – пока+ не обнаружил себя через полчаса в компании пятерых мужчин разного возраста, обсуждающих, какой маринад лучше для курицы, и двух хозяюшек, которые вовсю натирали столы до блеска.

– Клуб у нас либертарианский, – с серьёзным видом объявил Соз Нов, хозяин и идейный вдохновитель клуба. – Каждый за свободу, но по-своему. Главное – не рассказывай никому, где клуб находится. Совсем никому.

Помещение клуба было арендовано так, что по бумагам там располагался какой-то кружок садоводов. В реальности – обычная комнатка с мангалом на заднем дворе, маленькой кухней и несколько старых столов и стульев. Пароля на входе не было, но каждый раз надо было позвонить в нужную дверь и сказать что-то вроде:

– За свободой и шашлыком.

Это открывало любые замки.

Первое, что бросалось в глаза – запахи. Тут всегда пахло дымом, жареным мясом и чем-то сладким из кухни. За столами кто-то вечно спорил о том, чем мариновать курицу, а кто-то просто обсуждал местные новости: где дешевле арендовать жильё, кто на этой неделе нашёл работу, а кто – опять потерял.

В углу стоял древний магнитофон, из которого по субботам доносились то балканские напевы, то почему-то «Любэ». Над раковиной висела связка разноцветных полотенец и несколько старых фотографий – из прежней жизни или уже отсюда, никто толком не помнил.

Хозяюшки – Фактура, Марина, Оля и Нурия – всё держали в порядке, варили супы, подбирали закуски и, что особенно важно, вели тетрадку долгов за выпитое и съеденное. Формально у них была зарплата, но настолько скромная, что, как шутила Фактура, «и на капусту-то не всегда хватает, а на косметику и подавно».

Чтобы не быть в минусе, хозяюшки проявляли смекалку: Марина предлагала массаж прямо тут же, за столом, Оля стригла всех желающих, а Нурия – торговала своими пирожками поштучно. Всё, чтобы в кассе было не только записано, но и что-то живое лежало.

– Нурия, а ты почему опять без пирожков?

– Потому что вчера их все сами и съели, – фыркала она. – Здесь чтобы заработать, надо сперва самим же всё съесть!

Оля не глядя стригла кого-то из завсегдатаев: «Сиди спокойно, а то вместо виска будет лысино!». В такие моменты клуб больше напоминал коммуналку, чем тайное общество: кто-то шутил, кто-то жаловался, кто-то обсуждал, почему майонез исчез быстрее, чем появился салат.

Самыми ожидаемыми были мясо-пати – клубные праздники, когда объявляли сбор донатов:

– Кто сколько может, – говорил Соз. – Главное, чтобы мясо было, а дальше приложится.

Кто приносил деньги, кто – закуску, кто – бутылку ракии, а кто – просто хорошее настроение. Всё закупали сообща, и мясо в такие вечера казалось вдвойне вкуснее: не просто еда, а маленький совместный подвиг.

Жарил всегда один человек – мастер по мангалу Михаил – готовил часто острые куриные крылышки. Только ему доверяли главный огонь, а без его фирменных советов шашлык получался не тем.

– Без Миши даже мясо не мясо, – говорил Соз. – Это уже просто вечер на кухне.

Когда Миша у мангала, спорить о соли и маринаде было запрещено: у него свой ритуал, и только у него всегда всё получалось идеально.

В такие вечера мясо не просто ели – его почти дарили друг другу, как напоминание: пусть у каждого своя история, но сегодня все за одним столом, и всё по-честному, на общем жару.

Свой первый вечер в клубе я запомнил на всю жизнь.

Мне понравилось, что тут не надо было никого изображать – все были самими собой. Даже если спорили, всё равно помогали друг другу: кто – с переводом, кто – с поиском жилья, кто – с советом по местным законам. Только здесь я впервые перестал чувствовать себя эмигрантом и впервые за много недель засмеялся от души.

После жарки мяса и первого круга ракии началось, как положено, собеседование:

– Ты кто по жизни?

– Да обычный бизнесмен… ну и бывший милиционер.

– Вот оно как… – Соз Нов прищурился и чуть насмешливо посмотрел. – Ну хоть не по обмену опытом к нам пришёл?

Войс хлопнул меня по плечу, с улыбкой:

– Да ладно, мы с ним знакомы ещё с прежних времён – свой человек.

Соз кивнул, чуть оттаяв, но не теряя иронии:

– Посмотрим… В нашем клубе главное – за столом быть своим. А остальное дело наживное.

С тех пор я ходил к ним регулярно. Телевизор всё равно не включить – язык не знаешь, а тут хоть жар от мангала греет, да истории на русском звучат.

Правила клуба были простые:

Не рассказывать никому, где клуб.

О политике говорить только после третьей рюмки.

Не жаловаться на жизнь – только если не забыл принести закуску.

Политика, конечно, начиналась не сразу. Обычно сперва вспоминали, кто как уехал, кто чем занимался «в прежней жизни». Соз Нов рассказывал истории о том, как боролся за права, пока не устал, и как из Жени стал Созом, а из москвича – балканцем. Марина вздыхала о том, что настоящей работы для неё тут не нашлось, вот и приходится быть хозяйкой в клубе и учиться печь пироги, чтобы заработать лишние несколько евро.

Ракия лилась неторопливо – закупалась по оптовым ценам, а вот продавалась уже как в ресторане: чтобы поддерживать баланс клуба и кормить его экономику. Иногда на этой почве случались споры:

– Почему, спрашивается, на прошлой неделе ракия ушла в два раза быстрее, а денег в кассе меньше?

– Это, наверное, Войс плохо вёл учёт, – шутили хозяюшки,

– Или Соз забыл записать свой тост за свободу, – отвечал Войс.

– Тост за свободу по счёту не идёт, – сказал Соз. – За свободу у нас вообще не считают. Без неё какой смысл собираться?

Когда Соз впервые объявил про камеры, народ поначалу смеялся:

– Вот теперь нас точно все увидят – особенно наши жёны!

– Может, и пенсию начнут платить за вредность, – подхватывал Войс.

– Теперь у нас не клуб, а «Дом-2», – фыркала Фактура, подливая ракию.

Но уже через несколько дней разговоры стали другими. Соз пытался шутить, что теперь всё «по-честному», но атмосфера сменилась на тревожную. Войс бурчал, что такого контроля даже в старой стране не было:

– Теперь, если что, покажешь запись и скажешь: «виновен не я, а вот тот с третьей рюмкой».

Нурия откровенно тосковала:

– Теперь даже пироги стрёмно приносить – а вдруг не того напеку, или не так посмотрю на кого? Всё под запись, всё потом всплывёт.

Пироги пропали первыми: хозяюшки решили не рисковать, «а то мало ли чего подумают». Миша стал жарить мясо реже и почти без души:

– Невкусно под наблюдением. Мангал – это для своих, а не под микрофон.

Новички перестали приходить, старожилы исчезли кто куда: кто-то ушёл в соседнюю кафану («там хоть камеры не работают»), кто-то открыл новый клуб уже без слежки, а кто-то и вовсе сменил страну. Свобода рассосалась, как дым над мангалом, а на смену ей пришли тихие споры о том, кто что и когда говорил «лишнее».

– Эх, свобода… – сказал напоследок Войс. – Вот уж не думал, что её придётся защищать в эмиграции сильнее, чем дома.

Клуб затих и рассыпался почти без скандалов – каждый ушёл в свою сторону, а осталась только привычка глядеть на дверь: вдруг кто-то зайдёт по старой памяти.

Без этих вечеров и посиделок пространство вокруг стало заметно более пустым – только иногда ловишь себя на мысли, что ищешь взглядом знакомых во дворе или ловишь запах дыма, который теперь кажется совсем чужим.

Главное правило эмиграции: сколько бы ни пытался построить новую маленькую Россию в чужом городе, стоит поставить камеру – и вместо клуба получится кабинет для объяснительных.

Я больше туда не ходил. Но, если честно, до сих пор, проходя мимо того самого здания, чувствую аромат шашлыка, слышу смех Нурии и спор Соза с Войсом. И думаю: свобода – это не когда нет контроля, а когда есть с кем спорить и с кем жарить мясо, не опасаясь камер.

Барские рассказы. 3. Очередь на счастье

Если где-то в Черногории и существует ворота в новую жизнь – так это дверь МУПа – отдела по вопросам миграции города Бар. Нет, не музей, не кафе на берегу, не кафедральный собор. Только самая обычная двухэтажка с облупившейся вывеской, где каждое утро сходятся те, кто мечтает задержаться в стране подольше.

Местные давно называют это место просто: «очередь на счастье». Потому что только тут за одну ночь можно повзрослеть, научиться терпению, обзавестись десятком новых знакомых и понять, что никакая «новая жизнь» не даётся просто так.

Варвара жила в Баре уже вечность по меркам эмигрантов – лет семь или восемь, а может, и больше. Никто не знал, почему она осталась именно тут и чем занималась до Черногории, но все приезжие знали точно: без Варвары твой путь к ВНЖ будет длинным и нервным.

«Мама всех русскоговорящих» – так её называли за глаза. У неё всегда было двое помощников, забитый до отказа телефон, сотня историй о местных чиновниках и ни одной лишней эмоции, когда кто-нибудь срывался в истерику.

По слухам, в Баре все эмигранты делились на две категории: тех, кому Варвара помогла с документами, и тех, кого она уже записала в хор.

– Главное – полако, – повторяла она каждому, кто впервые в жизни оказался в очереди на подачу документов. – Полако – это медленно, не спеша, без нервов. Черногория не любит спешки. А МУП особенно.

Для новичка очередь выглядела как наказание: к зданию тянулась шеренга людей с термосами, складными стульями, иногда с подушками для сна.