Таня Трунёва – Ветер. Книга вторая. Лондон (страница 6)
Как и многие его соратники, Бадри, теперь хороший семьянин, владел легальным бизнесом, а манерами напоминал итальянского мафиози. Его некоторое сходство с доном Корлеоне забавляло бывших вояк.
– На Лайму я тебя выведу, – сухо сказал он, отщёлкивая серебряной гильотиной тлеющую сигару. – Я до сих пор с ней на связи… Поможет ли Лайма – не знаю. Уверен, что сделает всё возможное. Если бы можно девочку деньгами вернуть, – он сплюнул в мраморную пепельницу, – тогда говно вопрос. Но тут люди замешаны, для которых деньги – мусор. Здесь надо так. Узнать, где дочка, и найти исполнителя, чтобы освободил. Я постараюсь узнать, где она. Есть у меня один канал.
– А Лайма? Где она теперь? – мутный взгляд Кати замер на небритой щеке Бадри.
– Ты сама как думаешь? – присвистнул Бадри. – Где недавно началось? Где стреляют? Они ведь всегда там, птицы войны. Не унимаются, – Бадри печально ухмыльнулся.
– Неужели… Сирия? – вздрогнула Катя.
– Угадала.
– И всё так же? Стрелковое женское подразделение? А на чьей стороне? Там ведь и курды, и исламисты, и американцы, и русские, и многие другие.
– Нет, – Бадри тряхнул головой. – Всё поменялось. «Белые колготки» теперь миф. Только если кто своих найти хочет, в определённом месте белый чулок привязывает. Это знак для Лаймы. Хотя вот что удивительно: в правительственных войсках Сирии воюет женский батальон. Но Лайма с ними не связана. Сейчас её группа вроде частного агентства. Англичане держат или американцы – не поймёшь, всё в тайне. Лайма не очень рассказывает. Я виделся с ней в Турции недавно, месяца три назад. Так устроено, что Лайма и сама многое не знает. Теперь ведь как, – крупные губы Бадри скривила насмешливая гримаса, – чтобы инфу узнать, пленного не бьют до полусмерти и иголки под ногти не вставляют, а просто делают ему укольчик психотропки. Тот сам всё и рассказывает, а потом, если он слишком много знает, ему другой укольчик… и бай-бай. И никаких оплывших кровью мозгов и пыток. Это всё для кино осталось, – Бадри шумно затянулся сигарой. – Потому и я стараюсь поменьше знать.
Он и действительно лишь догадывался, что в том агентстве работали молодые мужчины и женщины со специальной подготовкой. Говорили они между собой на английском, иногда сопровождали гуманитарку, порой стреляли. Как он сам предполагал, служили тем, кто больше платит. Откуда они – секретная информация, где их вербуют – тоже не понятно. Работали в агентстве и русские. Бадри упомянул, что есть там грузинка, Нана из Сухуми – бывшая артистка Цирка Дю Солей. Она гастролировала с цирковой труппой по Европе, и когда узнала, что в Абхазии война, срочно рванула домой, а там – пепелище… Из её семьи никого не осталось. Нана тогда поклялась сражаться против терроризма.
Бадри, узнав эту историю, лишь с сарказмом присвистнул: «Дай Бог ей только разобраться, с какой он стороны, терроризм-то!».
6. Чердак
По просторной кухне гуляли осенние ароматы. В это время сёла Абхазии пахнут особенно: горьким привкусом отцветающего и сладковатым запахом нового цветения.
Нана до скрипа вытирала вымытую после обеда посуду. Изящная, гибкая, в двадцать пять она походила на девочку-подростка. Дружная семья – две сестры с мужьями и детьми и третья Нана – помогала одинокой тётке в саду. Крупная, рыхлая Софико, проходя мимо кухни с вёдрами, полными персиков, равнодушно обронила:
– Валико только что звонил. Крыша течёт. Спрашивал у Зури совета насчёт ремонта. Постоянно он моего мужа донимает.
– Надо было уж давно ремонт сделать, – отрезала Нана.
– Да, братец наш никудышный. Он вчера чердак разбирал. Два сундука барахлом набил. Спрашивал, может, нам чего нужно.
– А что там?
– Да так, разное старьё, фотографии, тетради вроде твои. Помнишь, ты в детстве сказки писала, когда в том доме ещё наши родители жили. Потом всё потерялось. Сказал, если не заберём, через пару дней выбросит.
Софико не заметила, как окаменело лицо сестры и вздрогнула её тонкая спина.
Рот Наны наполнился горячей влагой, и в голове зашумело: «Дневник? Неужели!»
Он исчез в пору её болезни почти семь лет назад! Тогда доктор сказал описать всё, от чего хотелось избавиться. И она писала, написала обо всём…
В саду Нана дрожащими руками укладывала в ящики снятый виноград. Её лёгкое платье прилипло к влажной груди, и мысли беспорядочно путались: «Если прочитают… Это же… Нет! Семья, сёстры, Софико – всё рассыплется!»
Оступившись, Нана поцарапала щиколотку и бросилась в дом. Разлив на бинт томатную пасту, она в несколько слоёв обвязала ногу.
– Что с тобой? Глянь, как нога кровит! Как же так распорола? – запричитала тётка.
– Я в больницу, быстро! Скажи всем… Вы пока без меня справитесь. Позвоню.
– А как доберёшься? Зури-то на машине уехал.
– Я на автобусе, – торопливо бросила Нана.
«Зури… Зурико! И про тебя там, в той тетрадке… Что мы тогда наделали?!»
Нана вышла из автобуса через две остановки, размотала бинт. Остановила такси, заехала на рынок за вином и закуской: братец любил выпить. «Он-то читать не станет, туповат, в детстве кое-как букварь осилил, но хитрый. Надо его заговорить, придумать, зачем приехала, а потом на чердак».
До села, где в доме покойной бабушки жил брат, таксист вёз Нану почти три часа. Когда подъехали, вечерний туман серыми лапами крался по дороге и капли дождя громко шлёпали о глинистую землю. Двери дома, как всегда, были не заперты. Нана хотела позвать Валико, но в полумраке заметила брата в углу комнаты. Он сидел на широком диване без движения, прислонившись к столу. Нана порывисто приблизилась и облегчённо выдохнула, услышав тихий храп. Голова Валико, упавшая на волосатую руку, мелко покачивалась.
На столе в беспорядке теснились тарелки с кусками жареной курицы, сыром, зеленью и разломанным лавашем. Несколько пустых бутылок винно благоухали. Нана тронула брата за плечо, он сонно почмокал и, обдав её крепким перегаром, мешковато разлёгся на диване.
Женщина взглянула на два стакана и поняла, что кто-то её опередил. Она ощущала чьё-то присутствие, оно таилось на чердаке. Дождь колючим бисером дробил по окнам. Нана взяла со стола нож и, скинув туфли, стала тихо подниматься по лестнице. Трясущимися руками касаясь перил, она напряжённо вслушивалась в шорохи дома, разбавленные пением ливня.
Уныло скрипнув, ветхая дверь чердака распахнулась, и в тусклом свете фонаря среди рассыпанных на полу вещей Нана увидела Зури, листавшего синюю школьную тетрадь. Они метнулись друг к другу и обнялись неистово жарко, как когда-то. Годы их связывала порочная тайна: беспощадная страсть, задушить которую ни у Наны, ни у Зури не хватало мужества.
Двенадцать лет назад Софико поехала на несколько дней к подруге в Тбилиси и вернулась с сокрушительной новостью:
– Замуж выхожу. Это не обсуждается. И парень хороший, и семья отличная. Таких надо мальчишками брать и воспитывать на свой манер. Мы с ним тут будем жить. Он говорил… нравится ему в Абхазии, да и отцу в делах помощь.
Софико, старшая в семье, отличалась не красотой, а умом, добрым нравом и решительностью.
– Это моя младшая, Наночка, – кивнула Софико жениху, обняв сестрёнку.
– Ух, какая маленькая! – задорно бросил, глядя на девушку, Зури.
– Нана гимнастка. Медалями весь дом завешан! Она и поёт хорошо, слух замечательный!
А потом была свадьба. Шумная, грузинская, с богато накрытыми в широком дворе столами, звоном стаканов и длинными тостами. Соседи шушукались: «Рановато в восемнадцать-то парню жениться, ему же в армию скоро. Может, Софико беременная?»
А ещё на той свадьбе за женихом следили пылающие глаза младшей сестры невесты. Этот взгляд то прилипал к его большому чувственному рту, то гладил густые волосы, то ощупывал крепкое тело.
Нана с командой гимнасток ездила на соревнования уже с десяти лет. Сопровождала их тренер, молодая женщина Циала. Как-то на турбазе, где проходили сборы, тринадцатилетняя Нана, забыв полотенце, вернулась из тренировочного зала в домик, где жили спортсмены. Приглушённые звуки, похожие на запись спортивной тренировки, – вздохи, шлепки и вскрики – доносились из окна Циалы. Нана с любопытством заглянула в окно.
С пересохшим ртом она заворожённо наблюдала за не совсем спортивными развлечениями её тренера с массажистом команды. Циала не сразу заметила в окне милое личико своей ученицы. А когда разглядела следящие за ними распахнутые глаза, нежно проворковала партнёру:
– Вроде Нана за нами подглядывает… Пусть учится.
Сонный Валико вышел во двор, удивлённо наблюдая, как Зураб с Наной разжигают мангал. Угли хрустели, пожирая клочки бумаги.
– Шашлык будет! – ухмыльнулся Зураб.
– Ночью? – вскинув густые брови, просипел Валико. – Ну… если хотите.
– Как сказал мудрец, в любой час наполняй жаждущий рот едой и вином, – присвистнул Зури.
Так ничего и не поняв, Валико неверными шагами поплёлся в дом, и скоро оттуда донёсся его громкий храп. Пламя мангала освещало печальное нежное лицо Наны.
– Уеду я, Зури! С этим дневником последняя капля. Не любовь у нас, а десятилетнее сумасшествие. Узел, если не развязывается, рубить надо.
Зураб сокрушённо покачал головой:
– У грузин всегда так: главное – семья. В любой компании первый тост за родителей, потом за братьев и сестёр, за детей… А за нашу мечту? Это уже в последнюю очередь.