Таня Трунёва – Ветер. Часть первая. Париж (страница 1)
Таня Трунёва
Ветер. Книга первая. Париж
Пролог
Детские мечты о Париже, а вот и он, желанный город! Но в пути героиню ждёт боль и рискованные игры, а ещё … любовь, колдовство, побег, война и новая страсть, встреченная на другом континенте.
Она бежала, не разбирая дороги. Тайга гудела, словно живая, ветки рвали одежду, а воздух резал лицо. В детстве отец учил: «На охоте жалости нет. Выживает тот, кто смекалистее». Теперь это звучало как приговор. Но охотницей стала не она – охотились на неё.
И всё же впереди свет – огни чужого города, другого мира, где можно спрятаться, начать заново, пусть и под чужим именем. Она ещё не знала, что судьба проведёт её через разные страны и города, что любовь будет соседствовать с предательством, а смерть – с надеждой.
Ветер уже поднялся, и несёт Катю к интригующим встречам и опасным тайнам!
1. Встреча
Поразительными сюрпризами балует нас жизнь, сталкивая с забытым прошлым или с бывшими друзьями. Часто их истории, скрываемые долгие годы, выплёскиваются наружу, обдавая жаром приключений или холодом ужаса.
Увлекаемая весенним настроением, я вышла пройтись по шумевшей многоголосой толпой набережной Сены. Ветер колыхал в воздухе речную сырость, разбавляя её сладковатым запахом цветущей магнолии. Сегодня меня не отпускало предчувствие мчавшейся навстречу тайны, и хотелось погасить его в уединении.
Каменные химеры с высоты стен собора Парижской Богоматери взирали на меня с надменной гримасой. Я не спеша вошла в храм и, присев на скамью, тут же уплыла в потоке умиротворённости.
В мои спокойные мысли ворвался стук каблучков. Я краем глаза заметила изящную, со вкусом одетую женщину, она опустилась на скамью рядом. Сквозь гулкое пение органа прошелестел её голос: «И прости нам прегрешения наши, как мы прощаем должникам нашим…»
Русская речь слышна в Париже повсюду. Я чуть повернула голову, чтобы лучше разглядеть соседку. Молодая светловолосая женщина, склонившись, шептала молитву. Она вдруг резко скользнула по моему лицу проницательным взглядом.
Горячая волна туго перехватила моё дыхание, и в голове мгновенно прозвучал голос школьной учительницы рисования: «Рисовать с натуры сложно, а по памяти ещё труднее. Вот ты, Таня, посмотри внимательно на свою подругу Катю и попробуй её нарисовать». Я тогда подвела к окну хрупкую девочку и в тусклых лучах сибирского солнца долго разглядывала задумчивое бледное лицо, обрамлённое тёмно-русыми завитками: нежная кожа, пухлые губы, нахмуренные тёмные брови вразлёт и глаза… сверкающие, серо-голубые, как байкальская вода.
Под куполом торжественно вздохнули затихающие аккорды органа. Я выпрямилась, сдерживая дрожь изумления, и горячо шепнула:
– Катька?! Семёнова?
«Неужели она? – промелькнуло у меня в голове. – Конечно! Это её, всё тот же полный загадочного притяжения взгляд».
Я живо вспомнила, как штормило от сплетен наш провинциальный городок, когда, после трагедии в охотничьем домике, Катя внезапно исчезла, а разговоры о случившемся, пронизанные тёмными догадками, не стихали ещё несколько лет.
Блондинка явно меня узнала. Она передёрнула плечами, будто стряхивая смятение, затем внимательно осмотрелась. Собор, всегда полный туристов, был величаво просторен – лишь небольшие группы посетителей, занятых изучением витражей. Женщина кивнула мне в сторону двери, и мы вышли из собора на площадь Парви.
Я взяла её за руку, почувствовав крепкие пальцы, привыкшие к охотничьему ружью. Тёплая ладонь слилась с моей, прохладной от волнения.
– Помнишь? Мы учились в одном классе… в Усолье и дружили. Ты ведь Катя Семёнова? Как ты оказалась в Париже? Мы тебя давно считали пропавшей после того… – я запнулась, стараясь выбрать уместное «после того случая» или «после убийства» – мой шёпот обрывался уличным гулом. – Сколько же лет прошло? Однако, больше десяти…
Лицо одноклассницы мягко светлело, и разделявшие нас годы тонули в щебетании французской столицы.
– Я вот… приехала встретиться с… – Она помедлила.
– Да где ж ты теперь? Откуда приехала?
– Издалека.
2. Сибирь
Зима в тот год выдалась лютая, колючая. Застывшие груды снега, упираясь в окна, звенели рассыпающимися льдинками. Еловые ветки с нахлобученными шапками снега кивали голым осинам. Между ними, в обнимку с тонкими прутьями багульника, танцевала позёмка.
Молчаливое великолепие снежного утра нарушала предновогодняя кутерьма.
В преддверии праздника весь охотничий посёлок, как водится, крепко «сидел на стакане». Над входом в больницу сквозь намёрзший на лампочки иней тускло мерцал плакат «С Новым, 1977 годом!».
Подвыпившая акушерка, накрывая Ольгу одеялом, рассмеялась:
– Ну и угораздило же тебя в ночь под Новый год родить! Девка у тебя хорошая. Ты спи теперь, а мы догуливать пошли.
Вскоре Ольга проснулась от жгущей тяжести внизу живота. Попробовала встать, но не было сил. Кровь рубиновыми бусинками капала на пол. Ольга закричала, позвала на помощь – да слышны были только ружейные выстрелы за окном в честь праздника и трубивший басом ветер. А горячая вьюга, пылая в Ольгином теле, уносила её далеко-далеко…
После похорон жены Григорий подался на песцовую ферму к матери, доброй, немногословной Степаниде; там же жила его сестра Надя. До посёлка Григорий добрался на попутке. Скрепя унтами по утоптанной между сугробов дорожке и разбавляя морозный воздух крепким перегаром, он заботливо прижимал к груди лёгкую ношу – завёрнутую в одеяло новорождённую дочку.
Мутный взгляд Григория зацепился за сахарные глыбы снега. Здесь они с Ольгой дурачились, лепили забавные фигурки, а потом согревали друг друга поцелуями. Теперь эти горькие воспоминания тонули в белизне ажурного мира зимы. Задубевшие на морозе деревья, печально склоняя ветки, расступались перед тропинкой к дому.
Слизав с замёрзших усов иней, Григорий толкнул бревенчатую дверь. Она вела в узкие сени. Мужчина тяжело вдохнул привычный запах квашеной капусты и кислого молока.
Войдя в избу, протянул матери свёрток:
– На вот, это теперь наше. Хотел пострелять всех фельшаров в больнице. Да что толку! Ольгу этим не вернуть… A девку растить надо, она вся в нас – семёновская.
Перекрестившись, Степанида приняла внучку.
– Как назвал-то?
– Катериной, – прохрипел Григорий.
– Царское имя, – всхлипнула Степанида. – Чего ж, царевна, тут теперь твой дом, а это сестра твоя, Светочка, – продолжила она, показывая малютке годовалую Надину дочку.
В далёкой таёжной глубинке проходило сиротское детство «лесной царевны». Работники песцовой фермы жили в посёлке из нескольких домов. Зимой их тесный мир уныло рисовался лишь чёрно-белыми линиями да округлостями снежных куч, матовых, как серый жемчуг. К весне пейзаж теплел голубыми, жёлтыми, а после зелёными красками. Добротно сбитые из толстых брёвен дома пахли внутри таёжными ягодами, острыми соленьями, сдобой и бражкой – домашним вином. В каждом дворе возвышался сарай для мелкого скота и уютная банька. Песцов держали в огромных клетках, где они, сытно накормленные, нагуливали серебристый нежный мех.
Маленькая Катя помогала бабе Стёпе и, несмотря на тяжёлый труд и мерзкий звериный дух фермы, научилась примечать и наслаждаться лесными радостями. Всё в этом царстве ей было знакомо: и радужно-хрустальный блеск таёжной зимы со звенящими от мороза ветвями сосен и кедров, и густо-зелёное чудо сибирского лета с дурманящим ароматом смолы и пушистого мха.
Юркая, гибкая, с нежным румянцем Катя напоминала цветок таёжного багульника, что вроде мал и неприметен, но так хорош своей необыкновенностью.
Когда ей исполнилось двенадцать, отец, ввалившись с мороза в избу, заявил:
– Катька! Завтра со мной на охоту пойдёшь.
– Не пушшу! Девка она и мала ишо! – запричитала Степанида.
– Ты, мать, муру-то не пори, – оборвал её Григорий. – Я с охотниками с восьмилетства. К этому занятию с детства привычка нужна. А что девка – да то лучше: у баб прицел острее. Ольга-то моя, царство ей небесное, соболя в глаз била.
Ледяным утром впервые почувствовала Катя вкус добычи. Ружьё казалось неподъёмным, от него пахло по-чужому пугающе. Отец поучал, как с ним обращаться:
– Ты на ружо-то не дави – оно лёгкость любит, а мушку на вздохе бери. На выдохе тело завсегда слабеет – рука может дрогнуть. Зверью в морду целься, а лучше – в глаз, чтоб мех не спортить.
Заметив на сосне белку, отец сделал знак молчать. Потом прижался жёсткой щетиной к дочкиной щеке, поправил ствол и, положив Катин палец на курок, выстрелил. Приклад ударил в плечо. От хлопка гулко застучало сердце, и Катька увидела кувыркающуюся по веткам белку.
– Ну вот и почин, доча! – усмехнулся Григорий. – Беги! Принеси!
Дрожа всем телом, еле переступая одеревеневшими ногами, несла Катя окровавленную тушку белки. У девочки горчило во рту, а щёки покрылись прозрачной коркой застывших слёз.
– Так, – вздохнул отец, – ты эти бабские штуки забудь! – и громко продолжил: – На охоте жалостей нету! Наше дело от мучений зверьё избавить так, чтоб сразу… Потому выстрел метким должон быть, а добивать подранков – дело тошное, – Григорий шершавой ладонью вытер слёзы с лица дочки. – То зверьё, что охотникам на мушку попадается, оно ленивое или дурное. Умный зверь затылком всё чует, этого не возьмёшь.
Отец достал скомканный платок, протянул Катьке: