Таня Трунёва – Ветер. Часть первая. Париж (страница 3)
В сонном доме лишь молчаливые стены кухни слышали это таинственное бормотание. Катя вдохнула приторный аромат таинственного зелья. Губы её высохли, и в груди растеклась горячая истома.
5. Коля
– О! Катюха! Какими судьбами?
Коля с широкой улыбкой открыл дверь.
– А Неля-то в Новосибирске! Ну я найду, чем тебя угостить. Проходи.
– Я вот приехала в институт зайти, посмотреть, что и как, – пролепетала Катя, входя в тесную прихожую.
Окунаясь в обстановку жизни своего любимого, она оглядывала двухкомнатную хрущёвку. Всё здесь ей казалось праздничным, освящённым его прикосновениями. И скромный коричневый диван, и торшер, и полки с книгами, и в беспорядке лежащие образцы минералов. В коридоре, снимая пальто, Катя взяла с вешалки Колин шарф и прижала его к лицу, до головокружения упиваясь волнующим запахом.
Они накрыли стол вдвоём, так естественно болтая и расставляя посуду. Катя не могла избавиться от навязчивой мысли, как было бы здорово вот так видеться с ним каждый вечер, окунаясь в тёплое счастье, говорить, просто чувствовать его рядом. Поставив на стол привезённые таёжные соленья, Катя открыла плоскую бутылку.
– А это что?
Коля раскладывал еду по тарелкам.
– Это? – Катька замялась. – Да… баба Стёпа настойку приготовила. Зимой она хороша. Попробуй вот.
Она налила полный стакан, и Коля выпил, похвалив удивительный вкус.
Засиделись допоздна. Николай рассказывал весёлые истории о прошлой студенческой жизни. А внутри у Кати вибрировал томный звук, похожий на протяжный гул, который она девочкой услышала в тайге. Тогда, вздрогнув от трубного пения сохатого, юная охотница с удивлением взглянула на отца. «Это он самку кличет. Тоскует. Гон у них…» – кивнул Григорий.
– Я тебе в спальне постелю, а сам тут, в зале.
Коля разложил диван и пожелал спокойной ночи.
Катька разделась, ощупывая своё пылающее тело и шепча, как в бреду: «Забыть, забыть! Он со мной как с ребёнком! А ведь всего на шесть лет старше. Вырвать его надо из сердца, как колючий сорняк!»
Она долго смотрела в темноту. Часы на стене показали полночь. Терзаемая и желанием, и страхом, она решительно встала: «Уеду! Прямо сейчас уйду. Вокзал тут рядом. Первая электричка в два ночи. Не могу больше терпеть. Только вот гляну на него одним глазком на прощанье». Катя накинула халат и тихо прошла в комнату.
Слушая ровное дыхание любимого, она присела рядом и долго глядела в полумраке на его лицо. Неожиданно Колины ресницы дрогнули, и он, сонно приподнявшись, уронил руку на её колени. Растерянная, оцепеневшая, Катя следила за этими движениями, молча гладя его жёсткие волосы.
– Катюша… – он прижался ближе, увлекая её на постель.
Вьюга ледяными пальцами стучала в окно, уличный фонарь, скрипя, моргал тревожным мерцанием. Под эту музыку ночи душа «таёжной царевны» вырывалась из груди и возвращалась в новое, повзрослевшее тело. Так Катя, привыкшая видеть дикое совокупление животных, встретилась с человеческой страстью.
Колёса электрички глухо стучали по замёрзшим рельсам. Катя через подёрнутое инеем окно вглядывалась в проплывающие пейзажи. Она, упиваясь сладким страданием, видела в морозных искрах весь минувший день: утреннее пробуждение рядом с любимым, его смятение, бесконечные извинения и терзания укорами совести, когда он, пряча глаза, скомкал испачканную простыню; их прощание на вокзале, оборванное торопливым поцелуем и робким объяснением:
– Прости, Катенька. Не знаю, что на меня нашло. Как не в себе был!
И её ответное:
– Не кори себя, Коля! Я тебя с первой минуты полюбила. Вины твоей нет, и тайна эта только наша. Никто не узнает.
Заколдованная бешень-травой ночь, жаркая, липкая, стонущая, теперь постоянно жила с Катей. И вместе с той ночью к ней пришло что-то новое. Чувство притуплённого стыда и азарта, как у карманной воровки, впервые заполучившей чужое и желанное. И ещё – всё затмевающая любовь, от которой она уже не страдала, а наслаждалась, как чем-то своим, естественным. Так любуются отражением в зеркале повзрослевшие девочки, восхищаясь мягкой выпуклостью линий тела, ранее плоского и угловатого и так они радуются своему превращению.
6. Перемены
Будни на ферме шли своим чередом. Степанида хлопотала по хозяйству, стараясь ухватить короткое сибирское лето за горячий солнечный бок и прислонить к нему овощные грядки. С утра, насыпав зерна курам, баба Стёпа бежала в огород. Маленькая, круглая, она всё успевала и умела бурно радоваться приезду внучек. Катя со Светой бывали на ферме почти каждые выходные, помогали бабушке и наслаждались её стряпнёй.
Света теперь работала в элитном баре. Задорная и разговорчивая, она быстро обзавелась нужными связями и частенько баловала своих деликатесами: французскими сырами, десертами, заморскими фруктами – редкими в сибирской глубинке.
– Ты, Катька, поправилась на бабкиных-то разносолах. Я тебе, пожалуй, свои юбки отдам, – засмеялась Света, глядя на налившуюся грудь и раздавшиеся бёдра сестры.
– А я вижу – с лица что-то сошла, вид замученный, – заметила Надя, Светкина мама. – Выпускные экзамены на днях. Не заболела ли?
В Усолье Света снимала комнату в частном доме. Простая обстановка: кровать, сервант, да стол со стульями. Стены украшены фотокопиями шедевров по мифическим сюжетам. Венеры и Дианы, праздно белевшие наготой, манящими формами напоминали саму Светку.
Лучистое утро пахло цветами шиповника. Света радостно встретила сестру на пороге и провела её на кухню завтракать. На столе, покрытом цветной скатертью, фарфорово сверкали блюда, щедро наполненные гладкими ломтиками сёмги, копчёным мясом и сервелатом. Молодая картошка с тонкой кожурой ароматно дымилась разомлевшим укропом.
– Я поговорить пришла, – Катин голос срывался. Она взглянула на расставленное перед ней гастрономическое изобилие, и в горле у неё запершило от лёгкой тошноты. – Не знаю, как и сказать. Беременная я.
Встряхнув русыми кудрями, Светка в недоумении уставилась на сестру и затараторила:
– Ты? Как? От кого? Что ж молчала до сих пор?! Неужто солдатик, что с тобой заигрывал? Когда ж вы успели?
Катя закрыла лицо ладонями, словно прячась от града вопросов. Подняв влажные глаза, она прошептала:
– На каникулах. В Иркутске.
Света вскочила, горячо процедив:
– Неужели с Колей? – и, уловив согласие в печальных глазах сестры, запричитала: – Стыд-то какой! Он ведь Нелин муж и нам родня! Как это тебя угораздило?! На каких каникулах-то? Ты ведь туда и зимой, и весной ездила.
Катя молчала, с болью вспомнив встречу с Колей весной, когда он, сжав е
– Да сколько месяцев у тебя? – не унималась сестра. Что-то прикидывая, она с волнением загибала пальцы.
– Не знаю…– Катя отвернулась и, уперевшись взглядом в косяк закрытой двери, кусала губы. Вся её жизнь показалась ей вот так же наглухо запертой, потерянной навсегда.
– Думаю, с зимних не может быть: видно бы было… Ну и дура же ты! – выпалила Светка. – Так вот без матери расти, да и без отца тоже. Дядя Гриша, как женился во Владивостоке, так раз в год только открытки посылает. Папка называется! И я не углядела!
Она то вскакивала, то шумно плюхалась на скрипучую табуретку и начинала есть остывшую картошку. Катя глядела на накрытый стол, и яркие цветы на скатерти растекались сквозь слёзы по белизне тарелок.
– Ну вот что, – по-деловому скомандовала Светка, найдя в тумбочке записную книжку, – пойдёшь по этому адресу. Акушерка Валя. Она бабам уколы делает. Сразу выкидыш получается. У тебя только этот выход. Да вот возьми, ей отдашь, – Светка протянула завёрнутую в мешок шкурку соболя. – Тогда уж точно не откажет и дознаваться не будет.
Катя вернулась через час, бледная, подавленная, и молча легла на Светкину кровать в обречённом ожидании. Света, вернувшись из кухни со стаканом чая, застала сестру, корчащуюся от боли.
– Внутри разрывается, позвоночник выламывает. Валя говорила, всё быстро должно быть. Не могу больше терпеть! Не могу-у-у! – стонала Катька.
– Тихо ты! Соседи услышат.
Света сунула ей в рот пояс от платья и, утешая, начала гладить руки. Вдруг Катя, мгновенно раскинув ноги, с усилием выдавила кровавый сгусток, который, пошевелившись, неожиданно издал тонкий звук.
От испуга и удивления Светка завопила:
– Господи! Царица небесная! Ребёнок! Да у тебя, однако, седьмой месяц был.
Посылая все мыслимые ругательства в Катькин адрес, она опрометью бросилась к серванту и, облив ножницы водкой, перерезала пуповину. Заворачивая трясущимися руками в полотенце красный комочек, Света продолжала причитать:
– Что ж ты молчала, окаянная?! Мы чуть душу живую не сгубили. Ребёночек-то махонький и пищит!
7. Ариадна
– Матушка! Голубушка! Анна Андревна! Спасите девочку! Всё… моя вина! У сестры роды… преждевременные… – рыдала Света перед заведующей родильного отделения. – Что хотите: деньги, лекарства. В соболях ходить будете. Спасите!
Светкино лицо пылало, её перекошенный рот хватал воздух. Комкая окровавленный халат и прислонившись к стене, она сползла на пол. Подоспевшая нянечка сунула ей под нос флакон с нашатырным спиртом.
Малышка родилась примерно полчаса назад. Света с младенцем на руках бежала до больницы, а оттуда за Катей отправила скорую.