Таня Нордсвей – Смоль и сапфиры. Пара для герцога (страница 3)

Поэтому я просто решила оставить всё как есть и идти дальше, куда дорога выведет. А она привела меня к небольшому городку, в который мы часто заезжали с приёмным отцом Эрнестом. Благодаря тому, что мы часто выезжали на ярмарки за пределы нашей деревни, я знала дорогу до столицы довольно хорошо.

Эрнест был очень любящим отцом и большим добряком. В этом городе он всегда покупал мне леденец в лавке и этим поднимал моё настроение. Денег у нас было немного, но леденец был традицией. Я до сих пор помнила его приторно-сладкий вкус.

Мелисса всегда бурчала о растрате средств, но я видела, как она совала мужу монетки перед нашим с ним отъездом. Хоть она и была довольно строгой матерью, но также меня очень сильно любила.

Она была северянкой, дочерью Вэльского купца. Однажды Мелисса с отцом остановились в деревне, где жил Эрнест, и влюбилась в него безвозвратно. Да так, что разорвала все связи с родней и переехала к жениху. С её слов, она ни разу не пожалела о своём решении, тем более, у них родилась такая замечательная Алекса. Девочка пошла вся в отца: у всех Ладорганцев были тёмные волосы и карие глаза, но бывали и исключения. А вот Мелисса в нашей деревне смотрелась чужой со своими светлыми волосами и серыми глазами.

Воспоминания о приёмной семье отвлекают меня встающими перед глазами образами родителей. И Алексы, место которой я заняла. За эти года вина за совершенный поступок притупилась, но теперь каждый раз возвращается с удвоенной силой.

Эрнест и Мелисса растили чужого ребёнка. Любили, кормили, лелеяли… и за это расплатились жизнями.

Но иначе я не могла поступить! Тогда я сделала всё бездумно ради одного: своей безопасности.

На душе гадко. Я практически бездумно вхожу в ворота города, ничуть не смущаясь того, что не видно миротворцев. Впрочем, улицы также пусты, а на зданиях реют одинокие флаги Империи. Мои шаги эхом отдаются от каменных стен, не заглушаемые гамом города. Но когда я понимаю, что что-то не так, становится слишком поздно.

Я не останавливаюсь, но краем глаза вижу движение. Чувствую, как меня начинают окружать, отрезая возможность побега. Какая же я дура! Вот теперь в уголках глаз появляются предательские слёзы. Как же вовремя!

Не успев и пикнуть, оказываюсь схвачена чьими-то сильными руками. Их двое, но даже один держит так, будто это не человек вовсе. Пытаюсь сопротивляться, но тщетно — меня волокут к повозке с железной клеткой. С неё сдергивают огромный кусок брезента и, к своему ужасу, я вижу в клетке людей в кандалах и кляпах во рту. Работорговцы!

Вспоминаю, что в моём рту пока нет кляпа и пытаюсь закричать. Кто-нибудь, помогите! Но мой крик пресекается ещё на моменте раскрытия рта — меня бьют в живот и из горла вырывается лишь стон. После мне засовывают в рот кляп и фиксируют на затылке железной застёжкой. На руки вешают кандалы, раскрывают дверцу клетки и швыряют внутрь как мешок с зерном.

Падаю на пол клетки и больно отбиваю себе бок. Тем временем дверца захлопывается на ключ и наступает темнота — брезент возвращается на своё место. А на меня устремляются несколько пар сочувствующих глаз.

Кто-то помогает мне принять вертикальное положение, хотя со скованными руками это затруднительно. Слёзы текут по щекам, кляп вызывает тошноту.

Наверное, я захожусь беззвучным плачем — вдруг ощущаю, что меня ласково гладят по спине. Оборачиваюсь, но разглядеть что-либо трудно, однако я различаю черты уже немолодой женщины. От этого жеста жалости мне становится ещё более погано и слёзы начинают течь всё активнее. Надо же было так попасть!

Через час я успокаиваюсь. По крайней мере, мне кажется, что прошёл час — что-то разглядеть из-за брезента невозможно. Другие пленники сидят смирно. Наверное, уже свыклись со своим положением.

Работорговля — главный бич Ладоргана. Беспризорных детей вылавливают около деревень и в городах. Отлавливают бездомных и грязных юношей и девушек, но иногда и могут случайно забрать кого-то из нормальной семьи. Но в любом случае отыскать кого-то если его забрали практически нереально.

Если ты попался, то разговоров с тобой больше не будет. Просто потому, что кляп из твоего рта вынимать не собирался, а с ним из горла вырывается только невнятное мычание.

Я в полной мере понимаю тот ужас, который пережила моя приёмная мать почти что десять лет назад — они ведь думали, что Алексу забрали работорговцы и что она покинула их навсегда. В какой-то мере это так и было.

Наверное, сейчас я расплачиваюсь за свой обман и это моя кара. Вот только никто не хочет себе такой доли, пускай и более-менее определённой. Теперь я себе не принадлежу. То, что со мной сделают — от меня не зависит. И никакой Дар здесь не поможет.

Повозка двигается только тогда, когда отлавливают ещё троих и заталкивают их в клетку. Становится так тесно, что лёгким становится трудно дышать. Но кого это волнует? Работорговцы уже с улюлюканьем везут нас на встречу с худшим кошмаром наших жизней.

Мы останавливаемся только раз, поэтому на следующий день мы оказываемся на месте. Нас выводят из клетки и только тогда я понимаю, насколько затекло всё моё тело и занемели суставы. Шаги даются мне тяжело, становясь разновидностью пытки. Глаза, отвыкшие от света, слезятся. Картинка двоится и от этого меня шатает.

Я уже готова свалиться от бессилия (за эти сутки я ничего не ела и не пила), как меня дёргают за цепь кандалов и только это спасает меня от встречи лицом с землёй. Мыслей в голове нет, только пустота. Слабость и смирение. Пусть делают, что хотят. Всё равно я сейчас не живее куклы.

Кляп из рта исчезает. Для это мало что решает — сил на крик больше нет.

Меня практически волоком дотаскивают до какого-то сарая и бросают на сено. Зрение постепенно возвращается. Рядом со мной приземляется какой-то мальчишка. Совсем тощий и рыжий. Рекиец. Редкий товар — по слухам, рабы из других стран Сеяра всегда ценятся выше.

Нам бросают бурдюк с водой, и мальчишка жадно подхватывает его. Напившись, внезапно подносит и к моим потрескавшимся губам. Я пью, захлёбываясь водой. Жадно и много. Потом вода вдруг исчезает, зато сознание чуть проясняется.

Местность для меня незнакома. Чуть поодаль сарая, рядом с которым мы сидим, располагается ещё один побольше. Судя по заржавевшим и разбросанным вещам, нас привезли на заброшенную лесопильню.

Нам не дают больше времени опомниться: снова поднимают на ноги и заталкивают в сарай. Внутри приятно пахнет сеном. Кандалы пленников сковывают единой цепью, которую вешают на высокий (почти до крыши) железный столб. Бросают несколько буханок хлеба и уходят, запирая нас на засов снаружи.

Мы сразу набрасываемся на хлеб и мне достаётся довольно приличный кусок. Желудок урчит, радуясь пище, только я боюсь, как бы меня не вырвало. Ем аккуратно, попутно размышляя над нашим положением. Возможен ли побег? Через какое-то время ответ на этот вопрос отыскивается: невозможен. Столб невозможно даже покачнуть, а каким-либо другим образом отцепить цепь ни у кого не получается. Зато у меня выходит рассмотреть пленников, пока не стемнело и через щели в стенах сарая ещё пробиваются лучи солнца.

Кроме меня схватили ещё семь человек разных возрастов. Узнаю старуху, что гладила меня по спине. Она мне улыбается, и я ей неуверенно киваю в ответ.

Ей помогает сесть на сено мальчишка-рекиец. Рядом уже растянулась девушка чуть старше меня с золотистой кожей. Она лохматая, но лицо её чистое и красивое. Мужчина средних лет держится от нас подальше. От него неприятно пахнет мочой. Ещё двое пленных — мальчик с девочкой чуть младше меня. Наверное, они брат и сестра. У них светлые волосы, которые напоминают мне приёмную мать. Последний пленник — смуглый худой парень, что смотрит на меня коршуном. Мне становится не по себе.

Усталость даёт о себе знать, и я проваливаюсь в беспокойный сон. Мне чудится, что я вновь несусь в лес в тот злосчастный день, а когда возвращаюсь — меня обвиняют в поджоге. Заковывают в цепи и ведут на пустырь, чтобы свершить правосудие. Я вижу хмурый взгляд Джона. Замечаю в толпе Николь — и та смотрит на меня с укором. Хочется крикнуть во весь голос, что я не виновата, но в этот момент всё исчезает. Зато появляется огонь, и я вижу, как Мелисса и Эрнест тянут ко мне свои горящие руки.

Просыпаюсь с криком, который больше похож на хрип. Давно мне не снились кошмары. Кажется, теперь их стало на один больше.

Из-за моего крика некоторые пленники просыпаются и смотрят на меня непонимающими сонными глазами.

— Простите.

Своего голоса я не узнаю — он стал таким хриплым и чужим, что я уже начинаю волноваться: не сменила ли я случайно свою внешность?

Дар я контролировать, к сожалению, практически не умею. Единственное, что в моих силах — сделать движения полностью бесшумными. Чтобы изменить свою внешность мне надо здорово испугаться.

В первый год жизни в приёмной семье я часто сразу после пробуждения бросалась к зеркалу чтобы удостовериться в том, что моя внешность не поменялась. Позже я поняла, что обратно вернуть своё лицо мне не по плечу. Тогда я просто осторожно убрала воспоминания о своей истинной внешности в дальний уголок сознания и больше их не трогала.

Сейчас же мне остро захотелось увидеть своё отражение. Но прежде, чем я бездумно вскочила на ноги, та самая старуха вновь гладит меня по плечу, приговаривая: