Таня Нордсвей – Дом (страница 31)
– Нет, сделай ему жгут. Он так умрёт от потери крови, – перекрывая рёв мотора, раздалось откуда-то сбоку. Голос был девичий. Я попыталась определить, откуда слышится голос, но тщетно. – Ты что, оглохла? Сделай жгут! Непутёвая.
Она оказалась рядом неожиданно, выхватив из моих рук тряпки. Это была совсем ещё девчонка – лет четырнадцать, не больше. Однако она работала с таким профессионализмом, что я просто тупо смотрела на неё, ничего не предпринимая. Из-под её белой косынки торчали в разные стороны две тонкие русые косички. Маленькие ладошки девчушки сделали жгут раненому за пару минут. Когда она закончила перевязку последнего в нашей машине, то повернулась ко мне.
– Поверить не могу, что такие бездари, как ты, попадают в санитары.
– Я не санитарка, – ответила я, удивившись своему голосу.
– Не санитарка? – она будто первый раз оглядела меня с ног до головы. – Ясно.
И отвернулась. Затем, перемахнув через пару-тройку тел, она перегнулась к водителю и прокричала что-то. После этого кивнула и уселась на свободное место, то и дело поправляя повязки солдат.
– Куда мы едем? – перекрикивая шум, спросила я.
– В лагерь, пять миль отсюда.
Пока мы ехали до этого лагеря, в моей голове прочно отпечатался отвратительный запах – запах плоти и крови. А когда мы наконец доехали, то к нему прибавился ещё один – ужаснейший из всех на Земле: запах гниения и разлагающихся тел. А ещё леденящие душу крики страдания и вонь нечистот.
Лагерь был переполнен ранеными – они завывали практически из каждой палатки. Голова просто отрубалась от всяких мыслей – здесь им было не место. Тут были лишь сплошные стенания и разрушительные последствия любой войны. На этой земле лежали бывшие живые орудия, живая сила армий – и здесь они находили свой конец.
Первые несколько суток я разносила воду и чистые полотенца по полевым госпиталям. Я дежурила у постелей раненых по ночам, потому что не могла заснуть. Я помогала накладывать жгуты и делать перевязки. Я носила еду и кормила тех, кто не мог держать в руках ложку. Я видела, как снова и снова с востока к нам тянулись колонны с ранеными – и опять всё началось сначала. Когда я принесла воду в очередной раз, добрая женщина лет тридцати попросила меня пойти перекусить и лечь спать, заметив, что выгляжу я отвратительно.
Последовав её указаниям и возвращаясь в палатку, где меня ждал матрас на земле, я увидела своё отражение в луже: бледная словно тень, худая как скелет. Волосы отросли ниже плеч и спутались так, что теперь им бы не помог даже парикмахер. Под глазами залегли бордовые тени. Зайдя в палатку, я рухнула на матрас без сил и проспала следующие несколько суток.
Меня разбудил мальчик. Его матери не было видно – она была медсестрой в госпитале. Видимо, он остался в палатке один и запаниковал, что я не проснусь.
– Сейчас утро? – Мой голос осип настолько, что я говорила практически шёпотом.
– Вечер.
– Привозили уже раненых?
– Два раза. Ты спала три дня.
От резкого подъема у меня потемнело в глазах, и я чуть не завалилась обратно на матрас. Потом я почувствовала, что в руку мне вложили кусок хлеба, и вгрызлась в него, забывая жевать.
Похоже, я действительно проспала несколько суток. Голова, правда, была словно набита ватой, но я ощущала себя выспавшейся. Аккуратно привстав, я выпила всю воду, что была в кружке рядом. Затем поискала взглядом, что ещё можно было бы съесть.
– Иди на ужин, ты успеешь взять кашу, – сказал ребёнок и выбежал из палатки, оставив меня одну.
Я привстала и поняла, насколько одеревенело моё тело – размяться было приятнее, чем съесть буханку хлеба. Хотя буханка тоже не была бы лишней.
Минут десять у меня ушло на то, чтобы понять, где я нахожусь и куда мне идти. До полевой кухни я добралась ещё минут за пятнадцать – чтобы проглотить то немногое, что мне досталось, меньше, чем за минуту.
Мысли потихоньку начинали возвращаться ко мне. Я наконец снова обрела возможность думать – впервые за столько дней здесь.
В лагере Джаспера не оказалось – я проверила всех раненых, обходя и принося им воду, меняя повязки. Не оказалось его и среди новоприбывших, что несказанно меня обрадовало – возможно, он жив. Я старалась не думать, что мёртвых не забирают. Нет, он не мог умереть. Всех умерших складывали недалеко от лагеря в большую кучу смердящих тел. Там я проверять не стала – просто не смогла бы.
Мой взгляд обратился к компасу на руке – он был немного заляпан пылью и грязью, но предательски шептал мне о том, что недавно я была совсем в ином месте. Нет, я просто не имела права бросать его здесь.
В моей помощи ещё нуждались в госпитале, ведь прибывали новые раненые. Но не успела я там оказаться, как меня окликнул кто-то из стоящей неподалёку группы девушек в военной форме. Так я стала солдатом одной из женских рот, хотя абсолютно не помнила, каким образом мне это удалось.
✥✥✥
Мы шли по лесу, под ногами чавкала грязь, смешиваясь с хвоей. Ветер шелестел в кронах, перебирая зелёные листья над нашими головами, и деревья мирно покачивались. Утреннее солнце ласкало щёки, пробираясь между зеленью, отплясывая солнечными зайчиками на стволах деревьев. Где-то с востока слышался удаляющийся гул самолёта. Запели птицы.
Сначала их трели были еле слышными – пела лишь пара, а затем весь лес наполнился звонкими птичьими голосами. Над моей головой подала голос кукушка.
Ку-ку.
Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку.
Я заслушалась, прислонившись к стволу, опустив вниз винтовку, и на момент забыла обо всём на свете, наслаждаясь этими звуками леса. Лена подошла сбоку и встала рядом со мной, запрокинув голову ввысь. Мы молчали и были живы только в это настоящее мгновение. Никто и ничто не было важно сейчас. Только звук и наш слух. Потом она посмотрела на меня, кивнула, и мы пошли дальше по лесу, всё ещё храня в сердцах эти чудесные мелодии.
Мы были в самой чаще, когда я вдруг поняла, что все птицы смолкли. Не слышно было ни единого звука – лишь всепоглощающая тишина. А затем выстрел и крик, который был оглушителен, словно взорвалась бомба. Он оборвался, и тишина снова обволокла пространство липким туманом. Я слышала своё сбитое дыхание и то, как бешено колотится сердце.
До пункта назначения из семи нас добралось лишь двое: Лена и я. Хотя девчонки во время подготовки в одной из деревень считали, что я нелюдимая и особо к ним не прикипела, – это было не так. Я помню лицо каждой, кто не вернулся. Их веселый смех, несмотря на военные действия, непослушные локоны, горящие огнём глаза. После безмолвия пустыни и ужасов вымерших городов каждый человек становился удивительным и дорогим моему сердцу. Наверное, поэтому у меня каждый раз разрывалась на части душа при виде раненых – я просто не могла вынести этого снова. Трупы, горы трупов. Ещё вчера счастливые люди, сегодня – холодные и бездыханные. Но те, кто не вышел с нами из леса, останутся со мной навсегда.
Да, я была с ними не особо разговорчивой – лишь потому, что не до конца понимала их культуру. Да, Брайан сказал, что, отправляясь в прошлое в любую страну, мы будем понимать язык, но ведь это лишь половина. Вторая – культура. И культура была для меня диковинной: девчонки оказались открытыми, веселыми и у них не было личных границ. Меня они жалели – судачили за спиной о том, что я сирота и поэтому такая зашуганная. Они прижимались ко мне с двух боков, когда мы ютились на составленных вместе узких койках вчетвером, оберегая от кошмаров. Они считали меня обычной девчонкой Галей (они не расслышали моё имя и поняли по-своему, а я не стала потом поправлять), которая слишком скромна чтобы о чём-то спросить. А ещё абсолютно бестолковой в военном деле. Маша, Люда, Катя, Оля и Настя. Вы вытянули меня из пучины горя и помогли продолжить свой путь. Я вас никогда не забуду. Вы навсегда останетесь в моём сердце, мои подруги.
Каждый вечер я проверяла компас – не появилась ли точка, означающая, что Джаспер нашёл ключ? Но то ли он промок в болоте (где мы увязли, но выбрались благодаря двум низкорастущим берёзам) и испортился, то ли ключ до сих пор где-то скрывался. Забить остальных для поиска их координат у меня не выходило – я забыла их номера и корила себя за это. Но я не вернусь отсюда, пока не отыщу его. Ни за что.
– Всё-таки красивый у тебя браслет, – Лена просушивала свои вещи на плетне. – Хорошо, что замок крепкий и он не соскользнул с руки тогда…
Вместо компаса на моей руке они видели лишь украшение – это я поняла сразу, оказавшись в госпитале. А ещё Лена не хотела говорить о том, что пять наших подруг не вернутся к нам. У неё ещё была надежда, но я чувствовала это нутром – прошло слишком много времени, чтобы давать ей почву. Но говорить об этом Лене было неправильно. Поэтому мы просто сидели, наслаждаясь тусклым солнцем, на скамейке возле одной из косых избёнок. Хозяйка подала нам молока и хлеба, мы поблагодарили, переглянувшись друг с другом. Мы обе всё понимали. Но если их не будет завтра с рассветом – нам необходимо подготовить рапорт и потом отправиться в город, который был уже почти отбит у врага.
После обеда машина с шумными солдатами отвезла нас на передовую – там ещё шли последние бои за окраины города. Но устав запрещал нам туда соваться – мы обязаны были отчитаться перед начальством и получить дальнейшие указания. Затем нас направили на очередную высоту, однако по дороге в нашу машину попала бомба. Выжила только я, но осколок в бедре мешал моему дальнейшему передвижению, поэтому я свалилась в овраг, где и провела, по меньшей мере, несколько суток. Пить хотелось нестерпимо – фляга опустела ещё вчера. Я слышала вдалеке журчание воды, но, возможно, это была лишь моя галлюцинация. Когда всё взорвалось, мне удалось с открытого пространства поля проползти до пролеска, где меня укрыл бор, однако силы мои к тому моменту иссякли. Я хотела уже было сдаться и вернуться обратно домой, но временной компас не реагировал на мои касания. Так я и лежала на боку, устремив взгляд ввысь, к звёздному небу среди верхушек деревьев. Я здесь застряла. Навечно. Пока меня не найдёт и не пристрелит кто-то. Интересно, так я смогу умереть? Или мне тоже что-нибудь помешает?