Таня Кель – Вкус моей ночи (страница 5)
Я спокойно поднялся и неторопливо подошел к Лее. Серафина отошла и уселась рядом с Калласом. Они наблюдали. Я же склонился к уху девушки и прошептал так тихо, что не услышал бы даже вампир.
— Не сопротивляйся.
Девушка чуть кивнула и посмотрела на меня. В синей глубине ее глаз я прочел одновременно доверие и обещание убить меня позже. А это забавно.
Я выпрямился и повернулся к комиссии:
— Сделаем ритуал привязки здесь. Этого будет достаточно?
Вампиры переглянулись, и Серафина пожала плечами:
— Если связь настоящая, мы это почувствуем.
— Если фальшивая — тоже, — добавил Каллас безэмоционально.
Я достал из ящика стола обсидиановый нож, который Полар заботливо убрал после ночного ритуала, и повернулся к Лее. Протянул руку:
— Встань, милая.
Она поднялась, и пиджак соскользнул с одного плеча, обнажив тонкую бретельку ночнушки, все еще чуть влажную от ее водных процедур. Ткань, полупрозрачная и без того, после воды не скрывала почти ничего. Я видел, как поднимается и опадает грудь, как напрягается живот от каждого вдоха. Лея тоже заметила и смущенно обняла себя руками.
Я взял левую ладонь Леи, развернул вверх, провел большим пальцем по центру, ощущая настоящее, живое тепло, которого в моих руках не было уже четыреста лет. Девушка вздрогнула от прикосновения, и я почувствовал, как по слабой и еще пока неоформленной связи прошла волна.
Лезвие рассекло мою ладонь. Черная, густая, как смола, кровь выступила медленно, неохотно, нехотя покидая тело. Затем я повернул нож и мягко провел по ее ладони. Она стиснула зубы, но не издала ни звука. Алая, яркая, живая кровь брызнула.
Я соединил наши ладони. Переплел пальцы.
Удар.
Он прошел через обе руки электрическим разрядом, поднялся по предплечьям и ударил в грудь. Ее кровь была обжигающе горячей, она смешивалась с моей темной, холодной, древней, создавая нашу пару.
Я стиснул зубы. Давненько по моему телу не пробегались мурашки и яркие искорки.
Лея тихо охнула, ее пальцы сжались на моей руке.
— Чувствуете? — спросил Каллас, обращаясь к Серафине.
— О да, — протянула та, облизнув губы. — Продолжай, Морвейн.
Я свободной рукой коснулся подбородка Леи, приподнял ее лицо. Девушка смотрела на меня широко распахнутыми глазами. В них плескался страх.
Не стал тянуть. Впился в ее губы.
Я целовал как хищник, заявляя права. Глубоко. Требовательно. Она должна понять, что это не шутки. Мой язык раздвинул ее губы, и я почувствовал вкус крови — той, что она пила из стакана — смешанный с ее запахом. Такой сладковатый, с ноткой страха и пряной дерзости. Рукой я скользнул с подбородка на затылок, зарылся в мокрых волосах и слегка потянул, запрокидывая ей голову.
Лея схватилась за мою рубашку, комкая ткань на груди, пытаясь оттолкнуть. А потом неумело, но жадно ответила на поцелуй, и по мне рассыпались огоньки. Я едва мог сам себя контролировать.
Наши сцепленные ладони пульсировали, кровь перетекала туда и обратно, и с каждой секундой связь между нами натягивалась все сильнее.
Я чувствовал Лею всю. Целиком. Ее бешеное сердцебиение все еще существовало, и кровь текла по живым венам.
Глава 4
Оторвавшись от ее губ, я повел поцелуй ниже, по линии челюсти, вдоль шеи, обжигая дыханием влажную кожу. Она запрокинула голову, и я услышал тихий, сдавленный стон.
Мои губы нашли точки на шее, что я сделал на балу. Они уже зажили, но все еще чуть проступали. Мой почерк.
— Укус, — произнесла Серафина за моей спиной, и в ее голосе звучало удовольствие. — Взаимный.
Я прижался губами к пульсирующей точке и медленно, не торопясь, погрузил клыки в шею Леи. На балу я пил жадно, торопливо, считая секунды. А сейчас я входил в нее плавно, ощущая каждый миллиметр.
Ее кровь хлынула мне на язык. Горячая. Сладкая. И по телу разлилось тепло, забытое столетиями.
Лея выгнулась, прижавшись ко мне, и я обхватил ее за талию, притянул ближе. Сквозь тонкую ткань ночнушки я чувствовал каждый изгиб.
Я сделал два глотка и заставил себя остановиться, хотя мое тело требовало еще. Разомкнул зубы, провел языком по ранке, закрывая ее, и поднял голову.
Лея смотрела на меня мутным, поплывшим взглядом, губы приоткрылись, дыхание сбилось. И тут я понял, что она не играет. Не изображает. Она действительно чувствует нашу связь, и это выбило почву под ногами.
— Теперь ты, — шепнул я, расстегивая верхние пуговицы рубашки и обнажая шею. — Кусай, Одуванчик. Сильнее.
Она несколько секунд медлила, а потом неуверенно потянулась к моей шее, коснулась губами кожи. Невесомое прикосновение прошило меня насквозь молнией. Ее новые клыки вошли неумело, не с первого раза. И эта неловкость оказалась… возбуждающей?
Моя кровь попала ей на язык, и я почувствовал момент, когда связь замкнулась. Руки непроизвольно сжались на ее бедрах, притягивая еще ближе, и она тихо застонала мне в шею, не отрываясь, глотая мою кровь. Тихий стон вибрацией прошелся по моей коже, едва не заставив меня потерять остатки четырехсотлетнего самообладания.
— Достаточно, — произнес Каллас.
Я мягко отстранил Лею, придерживая за плечи, потому что она пошатнулась. Ее губы были перемазаны, огромные, шальные, зрачки расширены так, что от синевы осталось только тонкое кольцо. Она тяжело дышала, и я подумал, что за всю свою жизнь видел немало красивых женщин, но ни одна из них не выглядела так, как этот одуванчик с черными губами и безумными глазами.
— Связь подтверждена, — сказала Серафина, и в ее голосе промелькнуло легкое разочарование, будто она ожидала другого финала.
— Полнолуние через три недели. — Каллас захлопнул блокнот. — Церемония должна быть проведена в установленном порядке. Мы вернемся.
— С нетерпением жду, — искренне улыбнулся я.
Палач открыл дверь, пропуская старших. Я их проводил и убедился, что они уехали.
И только тогда я выдохнул.
Вернувшись обратно, увидел, что Лея стояла посреди гостиной, все еще с перемазанными губами, у нее мелко дрожали руки. Девушка подняла ладонь, посмотрела на уже затягивающийся порез.
— Это...
— Иди умойся. И переоденься наконец.
Она открыла рот, но передумала что-то говорить, развернулась и ушла, забрав с собой мой пиджак.
Я дождался, пока ее шаги стихнут наверху, и сел в кресло.
Связь. Настоящая.
Я рассчитывал на ритуальную имитацию, которую можно расплести через неделю. Вместо этого получил полноценную привязку. Нерушимую. Двустороннюю. Это значило, что я буду чувствовать ее, а она — меня. Постоянно. Что бы мы ни делали и где бы ни находились. Наши эмоции будут перетекать друг в друга, и со временем это станет только сильнее.
Столько лет я был один. И теперь в моей голове поселился маленький злой Одуванчик. Великолепно.
Я откинулся в кресле и закрыл глаза, прислушиваясь к связи, что гудела внутри. И чувствовал ее — наверху. Сейчас Лея в ванной, сидит на краю и трогает место укуса на шее, а внутри у нее такой хаос, что мне хотелось одновременно рассмеяться и напиться.
А еще… я чувствовал другое. Жизнь. Ее кровь, текущую по человеческим венам. Тепло, которое уйдет через три месяца, когда обращение завершится и она станет такой же, как я: холодной и мертвой.
Три месяца.
Непрошеная, нелогичная и совершенно безумная мысль ворвалась в голову сама. Я знал о таком лишь теоретически, видел дважды за четыре столетия, и оба раза это было случайностью, аномалией, чудом, в которое вампиры не верят.
Ребенок. Вампирский ребенок. Возможен только в период оборота, пока новообращенная еще наполовину жива, и ее сердце бьется, а кровь циркулирует. В этот период тело помнит, что значит создавать жизнь, а не забирать ее.
Я тряхнул головой, отгоняя мысль.
Бред. Лея упрямая журналистка, которая даже следить нормально не умеет. Еще ненавидит меня, и, кстати, правильно делает. Она — инструмент для расследования убийства Валерона и ничего больше.
Но мысль не улетала. А осела где-то в глубине.
Я налил себе стакан и сделал большой глоток.
Четыреста лет. Ни наследника, ни продолжения, ни смысла. Компания, роботы, бесконечные ночи перед камином — элегантные способы убивать вечность. Я давно перестал чувствовать что-либо, кроме скуки и редких вспышек гнева, и вдруг в мою жизнь влетела девчонка и принесла с собой хаос. Забавно.
Я отпил еще.