Таня Кель – Игрушка для интригана (страница 4)
Дрянь под кожей тянулась на его голос.
Встав, я наконец отпустила простыню и стащила остатки рваного платья. Затем дошла до таза и не оборачивалась.
Вода была едва тёплой. Намочив полотно, я провела им по шее, плечам и по груди. Телу нравилась эта прохлада, усмиряющая пылающие угли.
Спиной я чувствовала его плотоядный взгляд, что полз по мне, как ладонь. В нём был жар, и я ощущала его затылком.
Бранн остался сидеть в кресле. Слово он своё держал. Но усилий явно много прилагал для этого, потому что я слышала, как скрипит кожаная обивка кресла, оттого что рука сжимала подлокотник.
А дальше нужно было сделать самое сложное: промыть между ног при нём. Пришлось развести бёдра и провести полотном. Оно скользнуло по саднящему, вымывая ночь. Внутри разрастался стыд от того, что он смотрит, как я это делаю. Словно так и надо.
— Помочь? — раздалось за спиной.
— Сама справлюсь, — огрызнулась я.
Он лишь тихо хмыкнул и больше ничего не предлагал.
Отжимая полотно, я задержала взгляд на внутренней стороне запястья. Там темнел знак в виде малого узла без единой точки. Его метка, поставленная на сене той ночью, когда он ещё звался ложным именем Юстейн. Всякий, кто глянет, поймёт, что я уже его собственность.
Обмывшись, я потянулась за платьем и заговорила, не оборачиваясь. В лицо такое спрашивать нельзя, а очень хотелось услышать, что скажет.
— Те люди, что меня приволокли… Ты с ними о чём-то долго торговался. Я не слышала, потому что меня увели в самом начале.
— И разумно сделали, — произнёс он.
— Что ты им дал за меня?
— А тебе зачем?
Продев руки в рукава, я зашнуровала бок, оттягивая ответ.
— Я теперь хочу знать, чья я. Их или твоя? От этого зависит, чего мне ждать.
— Моя, — лениво отрезал Бранн. — Пока моя.
— Пока? — развернулась я к нему, зашнуровав второй бок.
— Пока не решу иначе. — Он наконец поднялся с кресла и потянулся, хрустнув суставами. — Много вопросов для утра.
Его взгляд скользнул к вырезу на моей груди, что разошёлся, как и положено, открыв её до половины. Спускаться в таком к волкам, что и без того чуют бабу, было всё равно, что идти по двору голой.
Повернув руку, я подставила запястье свету и тронула метку пальцем.
— А это с меня снять можно?
В комнате сгустилась вяжущая тишина на короткий миг.
— Нет, — качнул он головой.
— Совсем? Или ты не умеешь?
— Рано тебе о таком думать, девочка, — произнёс он чуть севшим голосом, потерявшим ленцу. — Оделась? Пошли.
Стало быть, снимается. Только он говорить не хочет. Ладно, оставим на потом.
Бранн приблизился так, что мне в нос ударил запах кожи и травы, идущих от него. Он поймал двумя пальцами мой подбородок и запрокинул лицо. Его губы замерли в миллиметре от моих. Я чувствовала тепло его рта, томительное ожидание касания. И безмозглое тело подалось вперёд, чтобы получить заветный поцелуй.
Но Бранн не дал. Держал меня на этом мизерном расстоянии и глядел, как я тянусь. В его зелёных глазах струился один холодный расчёт. Никакого желания. Он просто убедился, что марионетка дёрнула руками.
— Не время, — шепнул мне в губы Бранн и отпустил.
А после отвернулся и направился к двери, бросив через плечо, чтобы я не отставала.
Я же стояла посреди комнаты и до сих пор ощущала, как тело горело от несостоявшегося поцелуя. Правда, голова у меня была холодной и трезвой.
Играй, Сиве! Он думает, что доит тебя и хорошо. А ты в это время по капле берёшь всё от него. Кто первый всё сольёт, тот и проиграл.
С этими мыслями я двинулась за ним.
Глава 4
Спустившись по кручёной лестнице, я пропустил Сиве вперёд, придержав её за локоть, чтобы всякий в зале сразу увидел, чья девушка.
Внутри уже все мои собрались. Хозяин с сыном жались к бочкам в дальнем углу, стараясь не смотреть на нас. И это правильный выбор. Волки в зале либо к золоту, либо к горю. А к чему конкретно, здесь решал я.
Рухнув на лавку, я притянул Сиве и усадил на колено.
Стоило ей опуститься, как за столом у всех дёрнулись ноздри. Удовольствие от этого зрелища лениво поползло по телу. Баба на коленях у вожака пахла не страхом. А кабацкое платье с вырезом до половины груди сразу же приклеило взгляды. Стая чуяла всё.
— Течёт от тебя за версту, вожак. — Рекк не поднял головы от миски и поддел мясо ножом. — Весь зал стоймя стоит.
— Завидно? Выйди проветрись. — Я подтянул к себе краюху хлеба, отломил и поднёс, не глядя, ко рту Сиве. — Ешь.
Она откусила с напускным безразличием, словно делала одолжение. А бедро всё же окаменело под моей ладонью, что я положил ей на ногу.
Повернув к свету её запястье, я осмотрел. Метка медленно наливалась. Со вчерашней ночи знак стал ярче, и это было хорошо. Сосуд постепенно наполнялся. А я всё в голове прокручивал: сколько взято и сколько осталось. Пульс у Сиве частил. Тоже неплохо.
Напротив тяжело опустился на скамейку Торд и положил обе руки на стол. Это его привычка. Когда вожак занят иным, второй держит стаю в узде. Он меня не осуждал. Если его что-то не устраивало, он всегда говорил это вслух. Волк был проще меня.
— Дорога дальняя, — начал он. — Люди спрашивают, куда мы направляемся?
— На восток, — отставил я кружку.
Никто есть не перестал, но напряжение в зале заметно выросло. Рекк фыркнул в миску:
— На восток мы уже ходили. Тебя оттуда вышвырнули, вожак, коли запамятовал. — Он ткнул ножом в сторону окна, за которым во дворе виднелась телега. — А теперь ещё и короб за собой волочём. Писульки покойника. Полвоза бумаги, которую никто из нас прочесть не может.
— Ты не можешь, — согласился я, отпив глоток.
— И ты не можешь, — оскалился Рекк. — Тьмой клянусь, я видел, как ты горбился ночами над немыми страницами. Лодин сдох и утащил половину в могилу, а нам оставил короб мёртвых знаний да бабу с меткой.
Брось я ему сейчас правду, что веду их на восток как раз за ключом к этой самой бумаге и что орден отдал мне половину, а вторую на крючке держит, — Рекк бы не понял.
— Мёртвая бумага, — протянул я, — это обряд, которым погасили непобедимого Грима.
Всё погрузилось в хорошую и вязкую тишину.
— Грима, — произнёс я, чуть касаясь губами кожи на затылке Сиве, — которого ни один из вас не свалил бы и вдесятером. Волчьи земли звали его великим, покуда он не лёг под королеву и не выменял стаю на перину да корону сына. А восток это помнит. Серые грызутся за пустое место. Но там просто нет вожака. И тот, кто знает, как валят непобедимых, тот и будет на коне.
Вслух я держал знамя, но ловко увернулся от скользких моментов. Я не сказал, что сам причастен к тому, что Грима взяли и в цепях Велаэне утащили. Пусть думают, что это дело рук Лодина.
— Говорят, там уже сел кто-то, — посмотрел на меня Торд. — Молодой, с низовых стай. Хравном вроде кличут. Он собирает народ под себя, но пока пусто.
— Я слышал, что сел пока временно. Ждут признания других стай. Что ещё говорят?
— Зубастый он. Это не бумага, вожак, а волк.
— Вот как. — Я двинул ладонью под столом по бедру Сиве. — Такого волка можно свалить тем, чего у него нет.
Она вцепилась в предплечье ногтями, глядя в стол. В мои тёмные отметины от ремесла, что въелись в кожу от работы с тьмой. Волчья кровь любит, когда добыча ещё огрызается, поэтому я усмехнулся в макушку девушки, но руки не убрал.
А она, потёкшая, сидела с каменным лицом и делала вид, что ничего не происходит. Только щёки покраснели.
Но ещё Сиве слушала Рекка и Торда, смотрела на молодого парня у двери. Придворная выучка и тут с ней была. Она изучала мою стаю, как когда-то пыталась понять советников за спиной своей белой госпожи. Прикидывала, кто чего стоит, кто с кем и как общается и где у кого раскол. Это полезный, но очень тревожный навык, потому что и меня она раскладывала по частям. А я этого не любил.
Я чувствовал ладонью, как дрожит её нога. Снова тронул запястье, чтобы посмотреть на метку. Рисунок полился навстречу, будто узнал хозяина. Вот это в ней было ново. Знак тянулся ко мне сам жаднее, чем положено мёртвой руне на живой бабе. Я вроде бы и радовался тому, что всё наполняется как надо, но это же и цепляло меня где-то внутри тупой и незваной занозой. Аномалия какая-то. Просто холод в зале и недосып.