Таня Джеймс – Добыча (страница 48)
Жанна ставит бокал с таким оглушительным
– Про Клеверпойнт! – небольшое покашливание, глубокий вдох. – Агнес, когда я впервые приехала в Клеверпойнт, у меня не было никаких других намерений, кроме как продать вам предметы, которые я привезла с собой, а если повезет, увидеть механизм, о котором мне так много рассказывал отец. Я бы никогда не подумала, что приеду, чтобы найти в вас друга.
Леди Селвин ободряюще улыбается.
– Вот почему я чувствую, что могу быть откровенна с вами, Агнес. Когда я увидела механизм, когда положила на него руку, меня охватило странное чувство, как будто внутри него живет дух моего отца. Возможно, именно это лишило меня дара речи, заставило потерять равновесие на лестнице. Последние несколько дней во мне расцветает ощущение цели, чувство, которое я не испытывала уже много лет, – Жанна останавливает взгляд на леди Селвин. – Агнес, я хочу забрать механизм с собой, в Руан, где его можно будет починить и восстановить.
Леди Селвин молча смотрит на нее.
– И что потом?
– Потом я выставлю его на всеобщее обозрение. Поделюсь им с публикой.
– Ты хочешь, чтобы я просто
– В обмен на предметы, которые я привезла.
Леди Селвин откидывается назад, ее лоб нахмурен то ли от жалости, то ли от недоумения.
– О, моя дорогая.
– Я знаю, что я всего лишь дочь часовщика, но он был не просто часовщиком. Он был создателем механизма. Он был… – она удивлена дрожью в своем голосе – …моим единственным другом в мире.
Жанна замолкает. Если она и хотела сказать что-то еще, то это растворяется в тишине.
– Это неправда, Жанна, – говорит леди Селвин. – У тебя есть я.
Жанна с надеждой поднимает глаза.
На лице леди Селвин появляется отстраненное, тоскливое выражение.
– Механизм нам подарила Ост-Индская компания. Они дали Горацию выбор между парой золотых наконечников и серебряной шкатулкой, инкрустированной драгоценными камнями. Любая другая женщина в Англии захотела бы наконечники или шкатулку; она бы вытащила драгоценные камни из оправы и переплавила золото. Но знаешь, что Гораций сказал Руму? Он сказал:
Жанна открывает рот, чтобы заговорить, но леди Селвин поднимает руку.
– Ни один из этих смыслов не имеет значения для самого объекта, – продолжает она. – Единственное, что имеет значение, – это кто будет заботиться нем, кто защитит его от износа и времени? Француженка с небольшим достатком или я? Я приложила максимум усилий, чтобы обеспечить долгосрочную сохранность Музыкального тигра.
Термиты бы позаботились о нем лучше, думает Жанна, делая ободряющий глоток мадеры.
– Но, – говорит леди Селвин, – мне кажется, я нашла счастливый компромисс.
Задыхаясь от волнения, леди Селвин рассказывает о маскараде, который она намерена провести, рабочее название «Ориенталия», гости будут носить восточные маски и костюмы (конечно, в творческой интерпретации), а главным аттракционом будет Тигр Типу, который к тому времени будет полностью восстановлен.
– Ты должна быть на балу, Жанна, – бриллиантовое кольцо леди Селвин со звоном задевает бокал. – Мы можем спланировать все вместе.
– Я не смогу снова отправиться в путешествие, Агнес, не так скоро…
– И не надо, – леди Селвин поднимается и снова садится, на самый край кресла, их колени соприкасаются. – Оставайся со мной.
– Здесь? Надолго?
– Столько, сколько пожелаешь, – леди Селвин смеется, икает, прикрывает рот рукой. – Это правда, мы только что познакомились, но я всегда следовала за своим сердцем, и я знаю, что из нас получатся самые лучшие друзья. Разве ты не хотела бы иметь такого друга в эти трудные времена? Друга, который не будет ожидать от тебя ничего, кроме приятной прогулки по саду или совместного ужина? Твои финансовые затруднения исчезнут. Я приложу максимум усилий, чтобы позаботиться о тебе.
– Максимум усилий, – тихо произносит Жанна, ее взгляд блуждает по леди Селвин, переходит на стены и останавливается на витрине, в стекле которой она видит кусочки своего отражения – свою руку, туфельку, – скрытые другими предметами.
– Ты сомневаешься, – леди Селвин наклоняется и понижает голос. – Это из-за Рума? Не беспокойся о нем. Я ему объясню. Но у меня есть к тебе одна просьба, – леди Селвин пристально смотрит на нее. – Я хочу, чтобы ты уволила своего камердинера. Мне кажется, он тебя очень… отвлекает.
– Отвлекает, мадам?
– Все в порядке, Жанна. Я современная женщина. Но ты должна понять: я не люблю делиться.
Жанна резко встает – неразумно, потому что голова у нее сразу начинает кружиться, – и идет к камину, держась спиной к леди Селвин. Жар обжигает. Она пытается вернуть себе самообладание, любезность.
– Нет, – говорит она и поворачивается. – Простите меня, но я предпочту свои ограниченные средства вашим.
– О, Жанна, не сердись на меня. Прости, если я оскорбила тебя, это не было моим намерением. Когда-то я была такой же, как ты! Я доказательство того, что люди могут подняться над своими обстоятельствами…
– Ничто из того, что вы скажете, не убедит меня остаться здесь.
Сила, с которой Жанна произносит это, заставляет леди Селвин в ошеломлении откинуться на спинку кресла.
– Что ж, – говорит леди Селвин, окидывая комнату взглядом. – Я ошиблась в тебе, Жанна. Я думала, что у тебя более широкие взгляды.
– Ваш взгляд – добавить меня в свою коллекцию. Так же, как вы сделали это с мистером Румом.
– Прекрати болтать чушь! Как будто ты хоть что-то знаешь о нас!
На лице леди Селвин – боль предательства. Жанна понимает, что разрушила их дружбу, но что такое друзья в этой жизни?
– Все это время, – говорит леди Селвин, – ты скрывала от меня свою истинную сущность. Как это бессердечно. Я хочу, чтобы ты немедленно покинула меня и к утру тебя уже здесь не было.
Жанна уходит, не сказав ни слова и не сделав реверанса. Она идет прямо в свою комнату, закрывает дверь и прижимает руку ко рту.
Она не собиралась так срываться на леди Сел-вин. Истинный объект ее злости – Аббас, хотя вряд ли она может сказать что-то, что способно его ранить.
Она слышит скрип в коридоре. Она знает, что Аббас не будет ходить по верхнему этажу в такой час, но все равно приготовилась к стуку в дверь. Она не хочет никого видеть, и в первую очередь его. Даже если она потеряет дом и магазин, даже если ей придется переехать к Изабель, ходить церковь и носить километры черной бумазеи, она больше не хочет иметь ничего общего ни с ним, ни с его планом номер один, номер два и номер двадцать. С нее хватит.
Она нажимает на штырек, запирающий дверь. Она представляет, как он пробует ручку и не может ее повернуть. Как делает шаг назад, понимая, что она намерена отправиться домой одна, самостоятельно. Небольшой триумф, но с наступлением ночи это чувство покидает ее.
Услышав, как захлопнулась дверь Жанны, леди Селвин заставляет себя подняться с кресла. Голова кружится от мадеры. Будь здесь Рум, он взял бы ее руку прежде, чем она успела даже подумать опереться на его. Сейчас подлокотник – это ее Рум. Верный, непоколебимый Рум. Она гладит подлокотник тыльной стороной ладони. Она очень пьяна.
Она погружается в знакомый мрак вдовства. Слезы капают, огонь расплывается. Она тоскует по компании своего меершаума.
Она посылает за своей трубкой и огнивом, которые Салли приносит из ее спальни без малейшего удивления или осуждения. Несомненно, Салли расскажет остальным, если они уже сами не узнали о ее привычке и не добавили ее к списку странностей хозяйки. Но леди Селвин это не слишком волнует, особенно когда она извлекает огонь, открывает окно и втягивает в легкие сладкий дым из трубки. Наружу, в студеный вечерний воздух, выходит дым; внутрь входит призрак ее отца или ее воспоминаний о нем. «
Бревно в огне трещит и раскалывается. Присев у окна, она откидывает голову назад и закрывает глаза, зная, что чувство одиночества пройдет, завтра или послезавтра, и опускает меершаум на колено, не обращая внимания на искры, летящие из трубки на занавески из тончайшей легковоспламеняющейся кисеи.
9
Танцовщица в белом совершает томный круг. Она опускается на ковер, где Аббас сидит и наблюдает, как ее тонкие руки извиваются в запястьях. Журчит фонтан, поет птица. Он слышит шепот в самое ухо:
10
Аббас просыпается в поту. Но не успевает он расслабиться, обнаружив себя целым и невредимым, как дверь распахивает краснолицый мужчина в ночной сорочке. Он хлопает руками и кричит, показывая в сторону коридора, по которому спешат другие слуги.