Таня Джеймс – Добыча (страница 46)

Какая-то ее часть жалеет, что она не настояла на ответе на свое заявление. Что лежит по другую сторону его сдержанности?

Она погружается в воду с головой, чтобы перестать думать.

Позже она обнаруживает, что не может заснуть под звуки флейты и топот ног. Она вытаскивает роман леди Селвин из тайника в саквояже. Ложась в постель с книгой, она рассчитывает заснуть на первых десяти страницах.

Не успевает она оглянуться, как звуки вечеринки стихают. К концу второй главы она узнает, что героиня, леди Александрия, отвергла жениха, найденного матерью. Последние строки этой главы увлекают ее в следующую: …и в темноте ночи она натянула свой лук и ушла в лес, слишком разъяренная, чтобы понимать, какие опасности подстерегают ее впереди. Опасности? Жанна должна узнать об опасностях. И вот она скачет дальше, и вторая глава превращается в третью, четвертую и шестую. Леди Александрия приобретает волшебную лампу у проезжего торговца, который утверждает, что лампа – реликвия времен Первого крестового похода. Женевра протерла платком лампу, и ей показалось, что на поверхности мелькнуло не ее собственное отражение, а сумрачные черты сарацина! Еще одно движение платком, и он исчезает, но какое-то призрачное чувство уже поселилось во всех уголках ее души…

Стук в дверь. Жанна вздрагивает, выныривая из своих грез. Еще один стук.

– Да, одну минуту!

Она откладывает роман в сторону и завязывает халат, прежде чем открыть дверь.

Молодая горничная делает небольшой реверанс.

– Мисс, леди Селвин хотела бы знать, будете ли вы присутствовать на утиных бегах.

– Утиных бегах? Что такое утиные бега?

– Бега с утками, мэм.

Жанна надеется, что служанка объяснит, почему именно утки. Служанка, похоже, просто ждет ответа.

– Нет, – говорит Жанна, – я чувствую себя немного уставшей после охоты.

– Да, миледи.

Служанка делает реверанс и отворачивается, собираясь уходить, но Жанна останавливает ее.

– Одну минуту. Я бы хотела отправить ей свои извинения письменно.

Жанна достает из сундука халат, складывает его так, чтобы рукава перекрещивались на груди. Служанка возвращается с бумагой и перьевой ручкой.

– А чернила? – спрашивает Жанна, изучая перо.

– Все внутри, мисс.

– Как умно.

Жанна быстро пишет записку и дует на чернила.

Она засовывает конверт между скрещенными на груди рукавами вместе с маленькой бархатной коробочкой, в которой лежит кольцо Типу.

– Не могли бы вы оставить это на кровати леди Селвин? – просит она служанку, и та уносит сверток. Провожая ее взглядом, Жанна задерживается у двери, отбрасывая любые мысли о том, что леди Селвин может быть способна на воровство.

6

Хотя она почти ничего не помнит о прошедшей ночи, леди Селвин просыпается с отчетливым ощущением, что вчера она выставила себя полной дурой.

Ей не следовало так много пить, но эта история с Румом испортила охоту, а тут еще отсутствие Жанны. Все это повергло леди Селвин в сильное уныние, и самым быстрым лекарством от него был ликер.

Она вспоминает, как курила свой меершаум, пила горячий виски и ела устрицы в безумных количествах. Возможно, она пафосно проповедовала их афродизиакальные свойства. Вероятно, она танцевала с одним из друзей Ричарда – тем самым, с медными вихрями в волнистых волосах, – и да, это ему она рассказывала об устрицах, а закончилась лекция тем, что она жеманно призналась, что любит чистить их сама.

От этой мысли она скорчилась в постели.

После обеда она заказывает себе в комнату черный кофе и ржаной хлеб. Через горничную она посылает сообщение гостям: она отдыхает и сожалеет, что не может попрощаться с ними лично. Выглядывая из-за портьеры, она смотрит, как они уезжают. Теперь наконец можно поспать.

Она встает после обеда, чувствуя себя немного отдохнувшей. На самом деле, она уже с нетерпением ждет ужина с Жанной. Если только Жанна не возненавидела «Лампу сарацина». Записка говорит об обратном. Она зажата рукавами халата Типу, сложенного на ее письменном столе.

Я подумала, что вы, возможно, захотите провести ночь с мантией и кольцом Типу. Это самое малое, что я могу предложить вам за то, что вы позволили мне провести ночь с вашим романом, который доставляет мне такое глубокое наслаждение.

Леди Селвин прочитала записку двадцать семь раз и до сих пор не знает, как истолковать фразу доставляет мне такое глубокое наслаждение. Лесть? Преувеличение? Честность? А что, если концовка ее разочарует? Люди любят такие разные финалы историй.

Устав от собственных размышлений, леди Селвин переходит к делу – выбору платья для ужина. Она хочет выглядеть определенным образом: уверенно, выше любой критики. Но ни одно из ее платьев не вызывает нужного чувства. Одно за другим она сдвигает их по вешалке. Шелковые и тафтяные. Нет и еще раз нет, пока не доходит до последнего платья: спиталфилдский шелк, цветы на канареечно-желтом поле. В этом платье она танцевала с лордом Селвином в бальном зале Беллавии. Надев желтое, она будет чувствовать, будто делает заявление. Она извлекает платье из тени, как он извлек ее из группки девушек, ожидающих приглашения на танец, этих снобистских лондонских леди с родословной. Они смотрели на нее свысока, потому что она была не их круга. Они кидали взгляд на ее руки, будто под ногтями у нее могла быть сажа. У нее было вдвое больше денег, но без титула этого никогда не достаточно. Лорд Селвин спросил, хочет ли она потанцевать. Спросил, выйдет ли она за него замуж. И не спросил, когда в первую брачную ночь развернул ее и взял, как хозяйственное животное. Ужасно! Она рыдала. Ему было жаль, но при этом он заставил ее почувствовать, будто она единственная женщина на земле, которой не нравится, когда ее берут, как животное. Что ж, они были молоды и еще не привыкли друг к другу. Со временем они нашли общий язык, хотя это так никогда и не наладилось и всегда оставалось для нее не больше, чем рутиной.

Пошли одинокие годы: лорд Селвин отправился в Индию, чтобы сражаться в одной войне за другой. (Он обещал не влюбляться в этих кошелок, которые в тех краях выдают себя за английских леди.) Расстояние позволяло ей видеть его изъяны с кристальной ясностью, и иногда, когда она чувствовала себя особенно покинутой и раздраженной, она составляла список его недостатков. Отстраненный, бесчувственный, нелюбопытный, невнимательный, а потом вдруг – мертвый. Мертвый! Потребовались годы, много дней и ночей и дней, превращенных в ночи дозами лауданума, чтобы осознать эту потерю.

Но рядом был Рум, который следил за тем, чтобы она не приняла слишком много, не зашла слишком далеко. Он был терпелив. Тверд с посетителями. Он ждал, пока она снова сможет увидеть, каким зеленым и ярким становится мир после сильного дождя. Трудно вспомнить, как именно завязался их роман, длившийся уже не менее пяти лет. Была одна ночь, когда они проговорили до рассвета. Говорила в основном она: о своем детстве, о том, о чем никогда никому не рассказывала, даже лорду Селвину. Например, о том, как ей было пять лет, когда корсетник пришел мерить ей талию. Как она стояла на стуле у окна, раскинув руки, словно птица, собирающаяся в полет, в путешествие, к доселе не виданным чудесам света. Как первый день в корсете был сущим адом, желания заземлились, крылья подрезали.

– Не шевелись, – советовала ей мать, – дыши и не шевелись.

Рум не любил говорить о себе, но был очень хорошим слушателем. В постели он брал командование на себя, и, возможно благодаря военной подготовке, у него хорошо получалось отдавать приказы, а что еще более удивительно – ей нравилось их выполнять! Даже нравилось, когда ее брали, как хозяйственное животное, при соответствующих обстоятельствах.

Все это было так восхитительно непонятно – любовь на закате жизни.

А теперь как бы она назвала свое чувство к Руму? Привязанность, конечно. Любовь своего рода. Но испытывает ли она волнение при звуке его шагов по коридору, как раньше? Нет, они привыкли друг к другу, стали следовать заученным ритуалам, маршировать к той негласной договоренности мужа и жены со всем ее собственничеством.

Она возвращает платье из спиталфилдского шелка в шкаф – в конце концов, оно слишком старомодно, с этими своими панье и кринолином, не говоря уже о том, что мало. Ей приходит в голову идея.

Очень осторожно она раскрывает рукава халата Типу. Такое чувство, словно она приветствует призрака, приглашает его на танец. Сняв свой халат, она продевает руки в рукава, похожие на колокола, застегивает все серебряные крючки и ушко спереди, завязывает халат на талии. Наконец она надевает кольцо из агата на указательный палец, куда оно подходит лучше всего. Все ее тело трепещет от смелости происходящего – она, дочь угольного барона, носит халат и кольцо Типу Султана! Это если верить Жанне…

У зеркала леди Селвин переводит дыхание.

Забудьте о спиталфилдском шелке. Забудьте о шнуровках и серьгах. Вот человек, которым она всегда хотела быть в детстве. Ничем не связанная и предназначенная для иного. Ноги расставлены в стороны, кулак упирается в бедро. Леди Магеллан. Плоскогрудая авантюристка. Сильфида, которая перемещается из одной страны в другую, меняя форму, язык и обычаи, как это удобно ей, гражданке мира.

Поддавшись порыву, она закрывает глаза и целует кольцо, холодное и гладкое у нее на губах.