Таня Джеймс – Добыча (страница 32)

Стоя посреди гостиной, Жанна пьет риоху «для особого случая» из горла бутылки, пока губы не начинают неметь. За окнами темнеет. Она смотрит на люстру и уже не в первый раз измеряет взглядом расстояние до пола. Год, когда она приехала. Самый мрачный год. Из того времени она помнит не печаль и даже не грусть, а полное отсутствие чувств, и никого, кому она могла бы описать это отсутствие.

Свернувшись калачиком в тростниковом кресле, она засыпает и в прекрасные мгновения перед самым пробуждением слышит позвякивание пестика, перетирающего специи в ступке, крик петуха, голос бабушки, зовущий ее по имени, чтобы она уже проснулась и встретила новый день.

Утром Жанна не успевает повернуть ключ в двери, как Аббас распахивает ее и со взмахом руки отступает в сторону. На рабочем столе расстелена хлопковая скатерть, стоит чашка с фиалками и рядом на салфетке лежит маленькое миндальное пирожное.

– Я собрал цветы на утренней прогулке. А пирожное – свежее из пекарни. Позволь? – он отодвигает стул.

Она медленно садится, пораженная. Он хвалит скатерть – фактурный хлопок, льняная вышивка, кайма из утренних цветов.

– Я нашел скатерть в том шкафу. Надеюсь, ты не против. Это твоя работа?

Она кивает.

– Хорошо, – говорит он самому себе. – Это пригодится.

Пропустив завтрак (а если подумать, то и ужин), она легко откладывает свое замешательство на потом – ради пирожного. Первый кусочек маслянистый и теплый, но она не может насладиться им в полной мере, потому что он не сводит с нее пристального взгляда.

– У меня есть предложение, – говорит он. – Способ обеспечить твое будущее и мое собственное.

У нее внутри что-то обрывается. Предложение? Она откладывает пирожное и смахивает крошки с пальцев. Она еще не знает, как ответит, но слушать предложение с крошками на пальцах она не будет.

– Это связано с Музыкальным тигром. Механизмом.

Кусочек пирожного проваливается в желудок как шарик хлопка.

– Механизмом? – говорит она. – С Тигром Типу?

– Все эти годы я думал, что он был уничтожен во время осады. Пока ты не показала мне, что это не так.

– Ну да. Я думала, это тебя утешит.

– Так и есть. То есть будет, как только мы его вернем, – Аббас садится напротив нее. – Вот мое предложение: просто выслушай, прежде чем отвергнуть. Мы заключим сделку с этой леди Селвин. Три предмета в обмен на Музыкального тигра, два из них поддельные, один настоящий.

– Какие предметы ты имеешь в виду?

– Те, которые соответствуют ее вкусу и любви ко всему восточному. Что-то вроде одежды, принадлежавшей Типу. Не его настоящая одежда, конечно, нам придется ее сделать… Но вот кольцо Типу из агата, оно же все еще у тебя?

– Конечно, оно у меня. И я планирую владеть им до конца своей жизни.

– Или мы обменяем наши вещи на механизм и привезем его в Руан. Мы будем брать плату с посетителей, как эта леди Селвин. Как ты понимаешь, французы будут хорошо платить, чтобы посмотреть, как тигр каждый день пожирает англичанина. И так же, как леди Селвин, ты отправишься с тигром на гастроли, выставляя его в тех же галереях, где были «Флейтист» Вокансона и «Шахматист» Маэльцеля, в Лондоне в Спринг-Гарденс, в Париже, Милане, Женеве, в городах, которые ты иначе никогда бы не увидела.

Мосты и часовые башни вырастают до небес ее сознания.

– А ты? Зачем это тебе?

– Механизм послужит доказательством моего потенциала. Если повезет, это убедит Годена взять меня в ученики. А ты, Джейхан, будешь свободна от финансовых забот.

– Или попаду в тюрьму за воровство. Или останусь лежать мертвой на обочине. Ты знаешь про разбойников? Они перережут тебе горло за банку селедки.

– Тогда мы не будем брать с собой селедку, – говорит он, но когда видит, как она хмурится, протягивает руку через стол. – Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, Джейхан. Я отношусь к тебе как к родной сестре.

– У меня никогда не было брата, – она отодвигает пирожное. – Кажется, они довольно сильно раздражают.

– Ты не хочешь пирожное?

– Меня никогда не интересовали сладости.

– Я тебя помню совсем другой.

– Какой ты меня помнишь?

– Когда я встретил тебя второй раз, ты поедала сладости так, будто участвовала в конкурсе. Облизывала пальцы и все такое.

Жанна складывает руки.

– Это на меня не похоже.

– Еще я помню платок, который ты мне подарила. Голубые цветы были очень тонко вышиты, и сейчас твое мастерство только возросло, – он проводит пальцем по вышивке скатерти, не замечая, что она смотрит на его склоненную голову, отмечает травянистую густоту его волос, гадает, каково это – погрузить в них свои пальцы. – Сшить подушку тебе должно быть легко, нет?

– Нет, – говорит она.

Он меняется в лице.

– Не дуйся, – говорит она. – Я сказала «нет» легкости, а не всему плану, хотя у меня есть некоторые практические возражения…

Но он уже жмет ей руку так, будто они достигли полного согласия.

Два месяца спустя, в сентябре, Жанна выезжает из Руана в дилижансе, направляясь в порт Кале. Это первый этап двухнедельного путешествия в замок Клеверпойнт.

Она уже ездила в дилижансе, каждый год сопровождая Люсьена в поездке в Париж, где они приобретали новые товары на блошиных рынках и детали часов в Марэ. Сейчас она как никогда остро ощущает его отсутствие. Внутри кареты еще больше народу, чем раньше; ей не удалось занять одно из угловых мест у окна, и за тридцать су она оказалась зажата посередине заднего ряда. В воздухе стоит кислый запах. Под потолком натянута сетка, продавленная шляпными коробками, плащами и чьим-то зловещим мечом, который никто не подумал убрать в ножны.

Настроение поднимается, когда они отправляются в путь и жестяные колокольчики на упряжи лошадей начинают звенеть. Ей бы хотелось, чтобы Аббас сидел рядом или хотя бы в пределах видимости. Но он едет сверху, на крыше, вместе с другими слугами, чтобы поддерживать видимость легенды, будто он ее камердинер.

Легенда состоит в том, что она, Жанна Дю Лез, бела, как лилия, как дама, позирующая для семейного портрета, и в ее родословной нет ни пятнышка. Женщина в углу, кажется, раскусила уловку и сидит хмурится, совсем как те школьницы, которые летом называли ее Бриошь за то, как она коричневела. Но потом ее хмурость переходит в чих, и женщина бормочет извинения в свое вожделенное окно.

Жанна смотрит на меч и шепчет скороговоркой «Бисмиллах ир-Рахман ир-Рахим» – молитву, которую она не произносила уже шесть лет.

Те нескольких недель, которые предшествовали путешествию, у Жанны было столько дел, что она даже не успела представить себе плохие сценарии развития событий.

Работа началась с письма леди Селвин, которое Аббас заставил Жанну переписывать семь раз, мотивируя это то тем, что ф слишком похожа на р, то тем, что цифры слишком тощие, а буквам не хватает уверенности. В итоге он лишь одобрительно хмыкнул.

Возможно, леди Селвин пожелает добавить в свою коллекцию несколько предметов, которые когда-то принадлежали Типу Султану. Эти предметы достались мне от отца, месье Люсьена Дю Леза, французского часовщика, который жил при дворе Типу Султана и изготовил для него несколько карманных и настенных часов. Типу Султан был так доволен работой моего отца, что даровал нам следующие предметы:

Две подушки для паланкина

Одна королевская мантия, которую носил Типу Султан

Одно агатовое кольцо, которое Типу Султан носил на мизинце

Если леди Селвин пожелает пополнить этими предметами свою коллекцию и богатство Англии, я буду рада посетить ее и обсудить условия.

В поисках материала они разграбили шкаф Люсьена, где хранились шали и ткани, привезенные из Майсура. Они выбрали для халата Типу простой муслин приглушенно-белого цвета. (Она предлагала взять шелк или что-то более королевское, но Аббас покачал головой. Любой другой король, но не Типу.) Две бархатные малиновые шали решили превратить в подушки. На деньги Аббаса – он отсчитывал каждую купюру так, будто она была у него последняя, – Жанна купила несколько катушек золотых нитей.

Ее дни проходили в приятной утомительной работе, наполненные шитьем. Аббас набросал точную форму и пропорции каждого предмета, королевский герб на бархате, крошечные золотые огни, разбросанные по полосам. Она была поражена его рисунками и хотела бы так же изящно управлять иглой, как он пером. Когда она наконец показала ему первую готовую подушку, его лицо просветлело. Она видела, как его взгляд следует за замысловатым золотым путем нити, будто он забыл обо всех схемах, будто ее вышивка действительно достойна короля.

Через день настала его очередь получить оценку: когда он вернулся от парикмахера.

– Что? – спросил он, недовольно почесывая свои бритые щеки. – Плохо?

– Не плохо. Похож на мальчика.

Он покачал головой.

– Я не верю парикмахерам.

– О, я не знаю, – сказала она, отвернувшись и приложив ладонь к разгорающейся шее, напоминая ему, что это не вопрос тщеславия: у камердинеров нет бород.

Жанна испытывает облегчение, когда извозчик останавливается, чтобы покормить лошадей. Пассажиры перетекают в ближайшее кафе – все кроме Аббаса, который стоит и смотрит на лошадей и распрягающего их форейтора: морды опущены, ноги мокрые и грязные до колен.

– Ты знала, – спрашивает Аббас, задумчиво наклонив голову, – что когда лошадь скачет, ее копыта касаются земли в разное время?