Таня Джеймс – Добыча (страница 31)

Ей больше не нужно мяса, ей достаточно только вкуса нормальности, ощущения того, что беда не постоянно стоит на пороге. Она убеждает себя, что настоящее – это всего лишь этап, что когда-нибудь она снова зажжет очаг, что когда-нибудь ей не придется больше общаться с маленьким мерзким хорьком-коммунальщиком, просить у него масло в кредит еще на один месяц, то есть на два месяца, а он с радостью соглашается, потому что это означает, что она позволит ему залезть ей под платье и несколько раз сжать ее правую грудь, как будто он выжимает из нее сок. (Это произошло всего один раз, но упомянутая грудь до сих пор чувствует на себе его ногти.) Когда-нибудь сжимания будет уже недостаточно, когда-нибудь Хорек потребует полной оплаты плюс интерес – тот интерес, в котором она абсолютно не заинтересована.

Этот день наступает раньше, чем она ожидала, – в первый понедельник июня. Звук его стука в дверь соседнего магазина заставляет ее метаться в поисках места, где спрятаться. Когда Аббас спрашивает, что она делает, она командует ему из-под прилавка:

– Скажи, что я вышла! Нет, что я в трауре!

– Но ты здесь.

Быстро, в нескольких словах, она объясняет, что произошло с Хорьком в прошлый раз. Аббас слушает в гробовом молчании, а когда она заканчивает, откладывает инструменты.

– Делай, что я говорю! – шипит она ему вслед, но уже слишком поздно: она слышит шаги Хорька, приближающиеся к двери. Он едва успевает войти в лавку, как Аббас оттесняет его обратно на ступеньку, вежливо настаивая, что он, Аббас, сейчас позаботится об оплате, там, в переулке за лавкой. Хорек, доброжелательный как никогда, сбит с толку видом этого незнакомца с коричневой кожей и позволяет отвести себя в сторону, подальше от глаз Жанны.

– Он дает тебе отсрочку, – говорит Аббас, вернувшись через пять минут, один. Больше он не скажет ни слова на эту тему, только помассирует костяшки пальцев и возьмется за инструменты.

В следующий раз, когда она видит Хорька, он стучит левой рукой в дверь на другой стороне улицы, а его правая рука забинтована так, что он не может ею пошевелить.

«Что, если…» – это вопрос, который начал мучить Аббаса с каждым взмахом тряпки и шелестом пера. Что, если следующий клиент, вошедший с неисправными часами, станет последним его клиентом в жизни? Что, если старый Дюмон вернется и скажет, что его карманные часы теперь идут еще медленнее, чем раньше? Что, если таинственная гильдия прогонит Аббаса из города? Что тогда?

В среду после полудня Аббас говорит Жанне, что собирается на прогулку без определенной цели, и она, кажется, принимает эту ложь.

Он идет мимо больших городских часов и доходит до моста, по которому можно перейти на другой конец города. Под мостом черная свиноматка пробирается через кучу мусора, у ее ног – два поросенка. Перейдя на другую сторону, он спрашивает у прохожего дорогу к магазину месье Годена.

Ему говорят, что нужно идти вдоль Робека, зловонного ручья шириной не более взмаха крыльев, и перейти на другую сторону по настилами из досок для пешеходов. Поражает не только запах, но и цвет: местами фиолетовый, местами индиго – единство вони и красоты.

По мере того, как он удаляется от ручья, запах ослабевает, но тошнота не проходит. Наконец он доходит до магазина с витринами, уставленными приветливыми розовыми гортензиями. Ему кажется, что все его будущее зависит от того, что сейчас произойдет за этой дверью.

В магазине витает слабый запах плесени. Вокруг него на каждой полке круглые часы в квадратных деревянных корпусах, с крепкими четкими римскими цифрами. Ни намека на сусальное золото или греческий миф. Это часы, которые выше трендов. Эти часы симметричны и суровы, они размечают день, напоминая людям о том, как мало сделано и как много еще предстоит сделать.

В дальнем конце сидит Годен за рабочим столом, уставленным деревянными шестеренками. Он отверткой помешивает чай в чашке и морщится, делая глоток.

Аббас выходит вперед с кепкой в руке.

– Добрый день, месье Годен.

– Да, – говорит Годен, – был до этой секунды.

– Простите, что прерываю вас, месье.

– Ну, чего тебе? Ты еще не все украл? – Годен ставит чашку и встает. Он одного роста с Аббасом, но его прямоугольная голова внушительно нависает над ним с широкого постамента плеч. Он осматривает деревянные шестеренки, разложенные на рабочем столе как свежеиспеченные печенья, поднимает и опускает каждую, словно не может решить, какую из них съесть.

– У меня не было намерения что-либо красть, – продолжает Аббас. – Я просто продолжил работать с клиентами, которые были верны моему учителю, Люсьену Дю Лезу. Которого вы, возможно, знали.

– Конечно, я его знал, – отвечает Годен, беря незаконченную шестеренку. Он садится, сгорбив плечи, и начинает обтачивать зубья маленьким напильником. – Старый щеголь, который делал щегольские вещи. А теперь на его месте ты, необученный, фактически показывающий язык Почтенному обществу часовщиков, – Годен дует на зубчик. – Это название нашей гильдии, и, честно говоря, я его ненавижу. Наверное, за четыреста лет мы могли бы проголосовать и за новое название, но есть такая вещь, как правила.

– Месье, прошу прощения, если оскорбил. Мадемуазель Жанна, дочь моего учителя…

– Ой, не надо. У таких мужчин, как он, не бывает дочерей.

Аббас делает паузу, чтобы подавить свой гнев.

– Мадемуазель Жанна одна. Я пытался помочь ей.

– Как платонично с твоей стороны, – Годен откладывает шестеренку и сцепляет пальцы. – Тогда зачем ты пришел сюда? Отпущение грехов – это все, что тебе нужно?

– Я пришел спросить, не возьмете ли вы меня в ученики. Я учился часовому делу у месье Дю Леза, но он уехал во Францию, не окончив мое обучение, – Аббас делает шаг вперед (Годен отшатывается) и разглаживает на углу стола газетную вырезку о Тигре Типу. – Мы сделали этот механизм, месье Дю Лез и я, много лет назад.

Годен даже не смотрит на вырезку; вместо этого он прищуривается и осматривает Аббаса со смесью недоумения и отвращения.

– Ты хочешь завершить обучение у меня, чтобы стать моим конкурентом.

– Нет, месье, я хочу делать вот такие механизмы, – Аббас постукивает пальцем по иллюстрации. – А по окончании обучения, если вы пожелаете, я перевезу свои навыки в другое место. В Руане у меня никого нет. Ничто меня здесь не держит.

Годен рассматривает вырезку со скептицизмом. Задает несколько вопросов о размерах механизма, его внутренней механике и движениях, Аббас может дать лишь неполные ответы.

Наконец Годен отодвигает от себя вырезку.

– Хочешь сказать, это сделал ты?

– Да, Дю Лез и я.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Потому что я рассказал тебе, как он работает. И на нем мое имя, на мехах, внутри.

– Если я тебе скажу, что мое имя написано на больших городских часах, ты мне тоже поверишь?

Аббас смотрит в недоумении.

– Но это я, это мое, мое и его…

– Послушай: гильдия никогда не примет дикаря. Но я, будучи более либерального склада, могу согласиться, если механизм будет стоять здесь, в витрине моего магазина.

Годен жестом указывает на окно, на котором золотыми буквами задом наперед написано его имя.

– Как же я принесу вам механизм, месье? Он с меня размером!

– Тогда принеси мне мехи. С твоим именем, доказывающим, что ты тот, за кого себя выдаешь, – Годен поднимает вырезку двумя пальцами и опускает ее в раскрытую ладонь Аббаса. – Похоже, ты изобретательный парень. Изобрети способ.

Аббас стоит и очень долго смотрит в зловонные воды Робека. Он слышит стук телеги по камням, блеяние козы. Кто-то бормочет:

– Что с этим парнем?

Колокола звонят к вечерне. Те же колокола, которые он изо дня в день слышал с церквей Пондишери, стоя на пристани, склоняясь и протягивая руку, когда кто-то проходил мимо. Докажи, что ты тот, за кого себя выдаешь. Но кто он такой, уже не важно. Важно только то, чем он владеет. С пустыми руками он ничто.

Жирная капля воды падает ему на голову. Он поднимает глаза и видит множество голубых призраков, машущих ему из высоких окон. Он прищуривается, и они превращаются в клубки хлопка, сохнущие на столбах. В их голубых переливах есть что-то такое, что навевает его на мысли о стихах бегум:

Выбери художник меня моделью,

Как бы он рисовал форму вздоха?

Его вздох растворяется во вздохах хлопка. Создать нечто столь же нерушимое, как эти две строки. Получить хоть небольшую власть над могилой.

3

Жанна продаст только четыре шляпки-пальмье, прежде чем спрос совсем иссякнет. Ну что ж. У нее есть другая идея: попросить у Изабель ссуду и превратить магазин в кафе. Она выставит на аукцион все диковинки, а также множество карманных и домашних часов Люсьена. Выручка от продажи и кредит позволят ей продержаться первые три месяца. На большом листе бумаги она намечает расположение столиков и стойки для подачи блюд, полок для хранения банок с чаем и кофе. Убедить Изабель будет непросто, но в кои-то веки Жанна чувствует себя уверенной и сильной, ведь она починила сломанную задвижку на окне своей спальни, поймала в ловушку кухонную мышь и разобралась со счетами сразу после их поступления.

И тут приходит письмо от Изабель, которое срывает все ее планы.

Жанна дважды перечитывает его и бросает на каминную полку: слова уже отпечатались в ее памяти. Тетя ругает ее за то, что она взяла «мавританского жениха» и что слух уже разнесся по городу. Изабель убедилась в его правдивости, проехав на своем маленьком кабриолете по улице Берто однажды рано утром. Я еще удивлялась, почему же от тебя несколько недель нет вестей и почему я не видела тебя в церкви. Я подумала, что, возможно, ты слишком расстроена, чтобы посещать церковь, или что ты нашла другой приход. Как же я ошибалась. Пока ты не положишь конец этому роману, я не переступлю твой порог, а ты не переступишь мой. На мою поддержку, финансовую и любую другую, можешь не рассчитывать.