Таня Джеймс – Добыча (страница 24)

Именно смерть Уильяма Лоудена вдохновила меня на ведение дневника, как это делал он. «Пусть я и не заработал денег, – сказал он мне, – но у меня будет хоть какая-то память о моем пребывании в жидком мире». Я подумал, что это прекрасная фраза – «жидкий мир». Но это Уильям. Куда бы он ни смотрел, его глаза сияли.

7 июля 1802 г. Сегодня занимался килеванием Пеперкорна. Был удивлен, обнаружив среди нас индуса. Мне сказали, что он будет служить помощником плотника мистера Гриммера, немногословного ирландца – немногословного до тех пор, пока не выпьет кружку грога, после чего он превращается в церковный набат.

Сэмюэль Лоуден был в ярости, заявил во всеуслышание при индусе, что их раса – слабая и ленивая, не лучше мандаринцев и манильцев. «Пятьдесят ласкаров, – провозгласил он, – не сравнятся с одним британским моряком».

Мистер Гриммер сказал Лоудену, чтобы тот шел вилять своим хвостом в другое место.

Либо индус не понимает по-английски, либо он очень искусен, притворяясь глухим. По моим наблюдениям, он перетаскал столько же, сколько и остальные, доставая из трюмов груз, поднимая якорь, даннаж и т. п. Мы перетащили на песок двадцать пушек и обвязали канатами мачты Пеперкорна.

Затем началась опасная часть работы. Мы выстроились в ряд и ухватились за канат, индус впереди меня, раздетый по пояс (он был мулатом); мы уперлись пятками в песок и потянули как один, кряхтя и надеясь, что нас не раздавит, как тех бедняг на Яве; наконец, раздвигая воду, корабль накренился и перевернулся пузом к небу.

Только раз я застал индуса в праздности, и это было, когда мы собрались у борта перевернутого корабля. Ниже ватерлинии нам явился густой, влажный лес водорослей и наросших растений, осколки раковин моллюсков, ракушки, похожие на сверкающие белые зубы. Я наблюдал, как индус постукивает ногтем по ракушке. Он с таким глубоким любопытством изучал ее строение, будто его внимание могло открыть какую-то тайну. Чары рассеялись, когда мистер Гриммер вручил ему стамеску и велел нам всем начинать скрести, потому что, если мы хотим уложиться в график компании, нельзя, чтобы эти налипшие безбилетники нас тормозили.

Август 1802. В пять часов вечера мы подняли якорь и поставили парус под звуки пушечной пальбы. Эхо пробирало нас до костей, чувствовалось подошвами сапог, мы торопились поставить паруса, завернуть брасы, подобрать шкоты. Был прилив, с северо-запада дул сильный ветер. Обычно мы выходили конвоем с другими судами, гуртом безопаснее, но из-за Амьенского мира между Францией и Англией в этот раз наше судно было отправлено в плавание в одиночку.

6-е. Большое прощай, последний видимый кусочек земли…

7-е. Отвязал якоря и смотал тросы для укладки…

8-е. Сегодня мыл палубу, когда обнаружил индуса, привалившегося к борту и обхватившего свою голову так, будто она сейчас отвалится от шеи. Его рвало уже два дня. Я хорошо помню этот ад и как так же страдал при выходе из Дептфорда. Я посоветовал индусу смотреть на горизонт, а ноги держать на ширине плеч. Он окинул меня тупым взглядом, и я продемонстрировал. «Делай так, и скоро у тебя будут моряцкие ноги», – сказал я.

Он выпрямился, все еще держась за перила, но уже стараясь прислушаться к моим советам. «Merci», – сказал он мне. «Du rien», – ответил я, удивляясь и размышляя, может ли он знать французский. (Я единственный говорю по-французски из всей команды.) Но я поспешил продолжить уборку, пока Сэмюэль Лоуден не обвинил меня в небрежном отношении к своему времени.

10-е. Сегодня утром мы были грубо разбужены Сэмюэлем Лоуденом, который с помощью ножа перерезал веревки наших гамаков. Очевидно, мы не выпрыгнули из гамаков в одну секунду – и ему пришлось нас вытряхнуть. Некоторые из нас подумывали пожаловаться капитану Норткоуту, который, как известно, относится к своим мичманам так же, как и к своим офицерам. (Хотя мы не мичманы, пока еще нет.) Две проблемы с этим планом: капитан Норткоут постоянно перемещается с одного места на другое, поэтому с ним трудно переговорить. (Делает он это намеренно, я полагаю.) Другая проблема – остатки симпатии к Сэмюэлю Лоудену.

Когда Уильям Лоуден был жив, мы смотрели на Сэмюэля Лоудена как на старшего брата. Он мог быть строг с нами, но также мог и поспорить, и пошутить. Теперь он ожесточился, и за малейшие проступки наказывает нас, своих подчиненных, очень сурово. Мы решили ничего не говорить капитану, но мой товарищ Банн говорит, что если перерезание гамака было предвестником грядущих событий, то путешествие будет тяжким.

1 сентября 1802 г. Пять дней жестоких штормов. Никогда в жизни я так не работал, ремонтируя разорванные ветром паруса. У меня окоченели пальцы. В самую тяжелую ночь я мог только держаться за ближайшую мачту на палубе, пока наш Пепперкорн кувыркался на волнах, легкий, как пушинка.

В какой-то момент сверкнула молния и рассыпалась по поверхности моря, словно тысячи крошечных белых бусинок, сброшенных с небес. Сейчас гроза прошла, небо чистое и голубое, но когда я закрываю глаза, я все еще вижу этот бисерный свет, эти огненные шарики, падающие сверху и скачущие по поверхности воды так, как я не ожидал от огня.

Когда я спросил Банна, видел ли он то, что видел я, он ответил: «Я думаю, это у тебя шарики за ролики зашли, Томас».

Не знаю, когда я приобрел репутацию человека, который витает в облаках, но эта репутация мне не нравится. Если ты тихо ведешь себя в компании друзей, это еще не значит, что тебе свойственно мечтать. Уильям Лоуден понимал это. Во время ночной вахты мы одинаково охотно разговаривали или молчали, и он каким-то образом знал, когда одиночество начинало съедать меня изнутри. «Штормит?» – говорил он, имея в виду мое внутреннее состояние. Он никогда не пытался отговорить меня от этих приступов, потому что и сам иногда от них страдал, как и все, кто пытается скрыть это.

10 сентября 1802 г. Сегодня утром нас из гамаков вытряхнули крики. Это был фельдшер, утверждавший, что в корабле пробоина, что корабль тонет!

Чтобы оценить ущерб, капитан спустился вниз вместе с первым помощником, старшим плотником, первым и вторым помощниками плотника – этот последний и был индус. Остальное я узнал от очевидцев: фельдшер опять перешел на крик, указывая на лужу у кровати. Встал на колени и начал обыскивать стену, явив всеобщему взору испачканные подошвы ног: он не нашел времени надеть обувь, прежде чем бежать на палубу. Он настаивал, что ночью стена была пробита, и кричал на индуса, чтобы тот помог ему найти место протечки.

Индус нашел пустой кувшин, который лежал на полу.

Все уставились на кувшин. Можно представить себе наступившую тишину.

Быстро выяснилось, что фельдшер ночью опрокинул кувшин, вполне вероятно, в этот момент он смотрел яркий сон о протекающем корабле. Капитан Норткоут произнес несколько тщательно отобранных слов, группа вышла из каюты, а фельдшер остался прижимать к груди пустой кувшин. Как бы я ни жалел этого беднягу, я очень благодарен ему за то, что он подарил нам всем хорошую историю.

1 октября 1802 г. Я пишу нерегулярно, плохие погодные условия не оставляют мне ни минуты. Но шторма хотя бы не подпускают к нам крейсеры, пусть мы и отклонились от курса на 30 миль.

К собственному удивлению, я нашел в индусе друга. Две ночные вахты на этой неделе мы провели на подветренной стороне квотердека. Прошлая ночь была такой пасмурной и беззвездной, что нельзя было разглядеть пальцы на собственной руке. Мы также не могли зажечь свечу: после семи вечера запрещено зажигать огонь и свистеть, чтобы не привлекать внимания корсаров. От нечего делать мы разговорились. Индус был очень рад собеседнику, знающему французский язык. Все время нашего разговора его руки были заняты резьбой по дереву, лезвие издавало приятный звук – «вжух-вжух».

Аббас, как он себя называет, изначально был столяром в королевстве султана Типу. (Я, конечно, слышал о вероломном Типу, но, не зная взглядов Аббаса, просто кивал.) Там Аббас учился французскому языку у великого изобретателя по имени Люсьен Дю Лез. (Он произнес это имя с нажимом, как будто я должен был его знать, но я не знал.) Из Майсура он две недели шел пешком, иногда ехал на попутной телеге и добрался до Пондишери, где продавал маленькие безделушки и тиковые ящички, которые сам вырезал. Когда дела шли плохо, он попрошайничал. Он выучился английскому языку у миссионера в католической церкви, где его также кормили раз в день при условии, что он будет держаться за руки с другими местными христианами и молиться. На самом деле он магометанин.

Однажды Аббасу надоела водянистая чечевица и липкие руки, и он пошел на пристань и стал изучать корабли, запоминая странных существ, вырезанных на их бортах. У одного был хвост чешуйчатой рыбы и тело мужчины. На носу другого корабля была изображена женщина в развевающихся одеждах, застывших на месте. У некоторых кораблей украшений не было. На многих были изображены львы.

– В Англии много львов? – спросил он меня, на что я ответил, что ни одного.

Он потратил три дня на вырезание львиной головы с девичьими локонами, похожей на те, что видел на бортах кораблей. Он принес ее старшему плотнику, и мистер Гриммер был очень впечатлен, особенно когда увидел маленькое складное лезвие, которым Аббас вырезал фигурку.