Таня Джеймс – Добыча (страница 23)

– Полковник? – говорит призовой агент, занося ручку над учетным журналом.

Полковник Селвин осматривает предметы на платформе позади распределителей наград. Бирюзовая брошь: нет. Разбрызгиватель розовой воды, что бы это ни было: нет. Телескоп и футляр?..

– А как насчет этой штуки? – спрашивает он, указывая на огромную деревянную скульптуру тигра, пожирающего человека.

– Музыкальный тигр? – сморщившись, говорит призовой агент. – Зачем, это всего лишь дерево и клей. У нас тут есть…

– Шкатулка и наконечники шестов, да, знаю. Откуда берется музыка?

Призовой агент выдыхает через ноздри.

– Аллан, – обращается он к распределителю наград за соседним столиком, – откуда берется музыка в Музыкальном тигре?

– Мне кажется, у него внутри орган, – отвечает Аллан.

– И он принадлежал Типу? – уточняет Селвин.

– Аллан, он принадлежал Типу? – переспрашивает призовой агент.

– А кому еще? – говорит Аллан, но видя, как Селвин нахмурился, меняет тон. – Простите, сэр, это было обнаружено в Мюзик-холле. Примитивно, если хотите знать мое мнение.

– Я возьму его, – говорит Селвин. – Музыкального тигра, а не наконечники шеста или что у вас там еще.

И вот за верную службу в англо-майсурских войнах комиссия награждает полковника Горация Селвина подарком – Музыкальным тигром, одна штука. Чем дольше Селвин смотрит на Музыкального тигра, тем больше он доволен. Его жена обожает рассказы о крестоносцах, маврах и рыцарях, о крови и трагедиях. В кои-то веки он чувствует себя на шаг впереди нее.

Это чувство продлится недолго, потому что через две недели он умрет от дизентерии и будет, согласно его собственному пожеланию, кремирован.

Рум доставит его останки леди Селвин, вместе с мундиром, серебряной медалью, полученной в битве при Серингапатаме, и деревянным ящиком такой тяжести и размеров, что на одно бредовое мгновение ей покажется, что внутри сидит ее муж, готовый выскочить и удивить ее.

Для оценки книг Типу потребуется время. Они хранятся в библиотеке, тусклой и затхлой комнате в юго-восточной части верхней галереи. Библиотека заставлена сундуками, а сундуки заполнены книгами: тысячи томов в изящных кожаных переплетах, выполненных по его приказу. На большинстве книг стоит имя их ограбленных владельцев, королей Декана и Карнатика, поверх их печатей – печать Типу. Команда муншей[44] листает страницы, переводя заголовки. Из четырех тысяч томов библиотеки восемьсот будут отправлены в Лондон и Калькутту.

Но что случилось с оставшимися рукописями, которые в плохом состоянии, без обложек и авторов? С руководством по садоводству или верховой езде, советами, записанными у смертного одра, мемуарами знатных женщин, заключенных в зенане? Как насчет поэзии Хафиза и Фирдоуси? Персидских трактатов по магии? Что с хрониками придворной жизни, тетрадями по ракетостроению и ботанике? Антологиями молитв и заклинаний, старыми Коранами, изложениями раг и рагин[45]? Можно смело предположить, что большинство из них сгорит в огне, когда десять лет спустя Уэлсли прикажет разрушить личный дворец Типу.

Прошло три дня после осады, трупы складывают на телеги и тащат к реке.

Сепаи упорно работают над расчисткой территории, хотя это кажется непосильной задачей: так много тел, наваленных на другие тела, руками обхватывают шеи друг друга – целый океан мальчиков и мужчин.

Наступает вечер. Самый младший сепай, шестнадцатилетний мальчик, работает быстро и уже не повязывает нос тряпкой, потому что запах проник повсюду. Он чувствует этот запах, когда спит. Вероятно, думает он, обхватывая две узловатые лодыжки трупа, он будет чуять этот запах вечно. Так же, как вечно будет видеть эти лица, бездонные глаза, распахнутые глотки.

Лодыжку, покрытую пушком. Неровности на ногтях. Ястреба, освобождающего человека от кишок.

Наблюдать такое и не испытывать ни страха, ни ужаса, ни даже содрогания – вот что такое быть проклятым. Сепай наклоняется, поднимает, тащит – и уносит с собой чувство обреченности, зная, что он никогда не вернется оттуда, где сейчас находится.

Держась руками за узловатые лодыжки, сепай отклоняется назад.

Останавливается. Бросает лодыжки. Смотрит.

Там, у Делийских ворот, пошатываясь, с поля тел поднимается джинн. Джинн слишком далеко, чтобы его можно было рассмотреть в деталях, но что еще это может быть? Джинн в облике невысокого молодого человека.

Джинн на мгновение замирает на месте. В угасающем свете дня сепай не может понять, смотрит ли джинн на него.

Сепай никогда раньше не встречал джиннов, но его лучший друг детства был очень верующим; друг рассказывал дикие истории о том, на что способен джинн: он может залезть тебе в ноздри, завладеть твоим телом, убить тебя изнутри.

Сепай набирается храбрости. Он шикает на джинна, отмахивается от него обеими руками.

К его удивлению, джинн отворачивается и хромает в сторону Делийских ворот. Сепай смотрит, сначала с облегчением, потом с сомнением; его друг ничего не говорил о хромых джиннах.

Может, джинн, а может, и не джинн, думает он. Может быть, то, что он принял за джинна, на самом деле человек. Человек, который три ночи пролежал под трупом, безмолвный, но живой, мучимый жаждой, сосущий дождевую воду из луж, ходящий под себя, теряющий сознание, приходящий в чувство и ждущий момента, чтобы встать.

Но кто поверит в такое?

Сепай смотрит, как фигура исчезает в Делийских воротах, и радуется, что ее больше нет, хотя и уверен, что она появится опять – в другом месте, в другом обличье.

Дневник моего пребывания в жидком мире

Наблюдения и приключения моряка Томаса Беддикера

Июль 1802. Говорят, у англичан врожденная любовь к морю. Некоторые утверждают, что это связано с нашей твердостью характера и жаждой приключений. Моя мать говорит, что Англия – это крошечный остров с плохой погодой. Неудивительно, что англичане одержимы желанием покинуть его.

Моя мать родом из Кале. А отец был офицером Ост-Индской компании, когда ее встретил и пообещал свою руку и состояние. (Она говорит, что в те времена от нее было взгляда не отвести.) К тому моменту, как она приехала к нему в Саффолк, обнаружилось, что он уже истратил большую часть своего так называемого состояния. Через два месяца после ее приезда его свалила какая-то болезнь, и она осталась шестнадцатилетней вдовой с ребенком.

С той же силой духа, которая привела ее в Саффолк, она вырастила меня сама. А я, знавший все ее жертвы и страдания, с гордостью сказал ей в семнадцать лет, что хочу быть, как мой покойный отец, моряком Ост-Индской компании.

Она встретила новости со вздохом:

– Не смеши меня, Томас, иди почисти картошку.

Думаю, она еще воспринимала меня как ребенка, того, которого посылала принести что-то из погреба, а он звал ее по имени с первым шагом в темноту.

Она напомнила мне об опасностях: болезнях, скуке, штормах, не говоря уже о голландских и французских корсарах, их Компаниях, проигравшихся в торговой игре и ликвидированных. Всю мою юность она кормила меня рассказами о самых печально известных пиратских кораблях: Пренез и его жестокий капитан Дюжарден, Конфианс, черно-желтыми бортами рассекающий волны. Но и тогда эти истории таили в себе какое-то мрачное очарование.

Когда мать увидела, что я принял решение, она вцепилась в мои лодыжки и умоляла остаться. У нее только я во всем мире. Но что это за мужчина, если у него есть только его мать? Я был полон решимости много работать, обрести знания, завоевать дружбу мужчин и заработать столько, чтобы в один прекрасный день картошку для моей матери чистил повар.

Так я посетил банкира – друга отца, – работавшего на Стрэнд, 420, который и устроил меня на морскую службу в достопочтенную Ост-Индскую компанию. Благодаря его великодушию я был принят в команду Пепперкорна, прекрасного парусного судна водоизмещением около 840 тонн и численностью команды 151 человек.

Перед отплытием будущие товарищи устроили мне посвящение. Один из них, Уильям Лоуден, тайно посоветовал мне притащить галлон грога к бизань-мачте, иначе мои будущие товарищи привяжут меня к снастям. Поначалу мои товарищи были раздосадованы вмешательством Лоудена, который по доброте душевной предотвратил их бесчинства. Однако я удивил их тремя галлонами вместо одного, что их обрадовало и впечатлило. До сих пор помню, как Уильям Лоуден дружески похлопал меня по спине и сказал:

– Этот парень далеко пойдет.

И мы отправились в Мадрас и Бенгалию, а сейчас находимся в портовом городе Пондишери, где в течение следующих пяти дней будем ремонтироваться и конопатить швы.

Мы почти не видели самого Пондишери, поскольку все наше время принадлежит Компании. Иногда черные дети стоят на краю причала, наблюдая за нашей работой. Когда мы смотрим в их сторону, они визжат и разлетаются, как стая скворцов.

Сэмюэль Лоуден презирает меня за то, что я машу рукой детям, говоря, что они поголовно карманники и все такое.

Здесь я имею в виду двух совершенно разных Лоуденов. Есть Уильям Лоуден, который спас меня от посвящения, а есть его старший брат, Сэмюэль Лоуден, боцман, у которого лишь малая толика доброты брата.

Сэмюэль Лоуден не всегда был такого угрюмого нрава. Братья Лоудены развлекали нас каждый воскресный обед своими певучими голосами. Но потом Уильям Лоуден умер от абсцесса по пути через Мозамбикский пролив, и Сэмюэль Лоуден больше никогда не пел.