Таня Джеймс – Добыча (страница 26)

20 ноября 1802 г. Синяк распространился по ноге, и теперь он не того оттенка, который обычно бывает у синяка. Боль неприятная, но терпимая.

Я показал ногу хирургу, доктору Гудвину, и он при первом же взгляде сжал губы.

– Это не синяк, – сказал он. – Ты пьешь лимонный сок?

Я ответил, что принимаю ежедневную дозу, как и полагалось, с пятой недели пребывания на борту. Доктор Гудвин не успокоился. Он дал мне дозу солодового сусла, которое, по его словам, помогло капитану Куку.

– Но Кук умер, – сказал я.

– Не от болезни, – резко ответил доктор Гудвин, как будто я был дураком и не помнил о кровожадных дикарях Ойвахи.

Это мы так ее называем – болезнь. Хворь слишком мерзкая и постыдная, чтобы произносить ее имя. Я помню горстку моряков, которые пали от нее во время моего первого плавания. Изо рта у них воняло живой мертвечиной. Их внутренности трещали при ходьбе, если они вообще могли ходить. Было ужасно, когда палубный матрос по имени Хью сидел на кормовой палубе и рыдал по причинам, которые не мог объяснить, и его спустили вниз, где он умер через час.

Доктор Гудвин, видя мое расстройство, велел мне каждый день приходить за солодовым суслом, которое предотвратит распространение болезни. И еще, добавил он, скоро мы причалим к острову Святой Елены, где я смогу упереться ногами в землю. Болезнь, сказал он, – это способ организма скорбеть по земле. Как бы мы ни стремились в море, земля – наш дом.

Я принимаю его слова близко к сердцу. Мне не стоит беспокоить других своими страданиями.

25-е. Поймали юго-восточный пассат. Приятная погода.

26-е. Легкий утренний ветер с севера. Аббас первый указал на небо. Мимо летел голубь – возможно, видя нашу потрепанную компанию и удивляясь, чему мы так радуемся.

27-е. Видели очертания острова Святой Елены, западнее северо-запада.

28-е. Встали на якорь у долины Сент-Джеймс на острове Святой Елены. Я втягивал запах земли в легкие, пока они не перестали вмещать его. Хвала Богу на небесах.

29 ноября 1802 г. Я не знаю, как описать этот день – день, который начался надеждой, а закончился таким разочарованием.

Остров Святой Елены – это остров двух вулканов, между которыми зажат Джеймстаун. С башен красивого каменного форта развеваются английские флаги. Я стоял на берегу и просеивал сквозь пальцы черный песок. Никогда прежде не видал ничего подобного.

Днем мы пополнили запасы воды и провизии, а в оставшиеся несколько свободных часов исследовали остров. Маркс и Банн предпочли остаться в Джеймстауне и испытать свою мужественность со Святыми – так они называют местных шлюх. (И они правы, ибо любой, кто переспит с этими двумя, должен быть канонизирован.)

Ночью капитан Норткоут разрешил нам развести костер на берегу, пока он и его офицеры будут ужинать на фрегате Его Величества Граф Хау.

Сначала мы очень хорошо проводили время, наполняя его музыкой, рассказами и араком, крепким спиртным напитком из сока пышных зеленых деревьев. Я уговорил Аббаса сделать глоток, и он сделал: сначала неохотно, потом с возрастающим интересом. Вскоре у него выступили слезы на глазах, его начали переполнять чувства. Он говорил о том, как всегда трудился в одиночестве или почти в одиночестве. Что никогда не чувствовал себя частью чего-то такого великого, как корабль, частью тела с таким количеством органов. Как он будет скучать по нам! По Гриммеру с его переваливанием с ноги на ногу и жалобами на люмбаго. По капеллану с его трепетными молитвами. Я сказал Аббасу, что утром он не будет скучать по нам, потому что похмелье займет все его внимание.

Аббас схватил меня за предплечье:

– По тебе, Томас, по тебе я буду скучать больше всего.

Эти слова отрезвили меня, как и все его последующее признание, которое до сих пор он держал при себе.

Он сказал мне, что намерен разорвать свой контракт с достопочтенной Ост-Индской компанией и дезертировать, как только мы прибудем в Дептфорд.

Что он намерен отправиться во Францию.

Что он никогда не хотел быть моряком, что он хочет учиться у часовщика в городе Руане и стать чем-то вроде изобретателя.

Ошеломленный, я сказал:

– Но у тебя еще четыре с лишним года по контракту.

– Я нарушу его, – сказал он, пожав плечами.

– А как же Китай и Цейлон? Наше следующее плавание? Мы же говорили о том, чтобы получить место мичмана с каютой, прислугу – все удобства…

Я отстранился, потому что он поморщился, глядя на меня, вернее, на мой рот.

– Томас, твое дыхание пахнет могилой.

Прежде чем я успел ответить, он хлопнул меня по плечу и, пошатываясь, ушел в поисках арака.

Луна была высоко. Я сидел на черном песке. Прилив омывал мои ноги, разглаживая подо мной песок при отливе. Никто не заметил, что я ушел. Не увидели они и кита, огромного и белого, в нескольких километрах от берега. Странно, что он подошел так близко к суше. Сначала я думал позвать своих товарищей, но нет: кит предназначался мне, как знак того, что я не один.

12 декабря 1802 года. Подняли якорь, поставили паруса.

13-е. Интенсивные тренировки с большим и малым оружием.

15-е. Дежурство на ночной вахте с Аббасом. Долгая и тихая ночь. После костра на острове Святой Елены легкость между нами исчезла. Я ошибался в нем, теперь я это знаю. То, что индус, удостоенный чести получить работу англичанина на одном из кораблей компании, собирается отплатить нам обманом и дезертирством, заставило бы любого моряка скрипеть зубами.

Но я не намерен раскрывать его планы. Если бы я это сделал, капитан повесил бы его на рангоуте еще до завтрака.

20 декабря 1802 г. Сегодня Махмуд Аббас был наказан десяткой за дерзость боцману.

Мне трудно представить, что Аббас мог сказать, чтобы заслужить такое наказание, ведь он самый покладистый человек на корабле. Он смотрел на меня, пока ему связывали большие пальцы рук, как будто я должен был объяснить или вмешаться. Но кто я такой, чтобы командовать боцманом? Кто такой Аббас, чтобы возражать? Моряки не фарфоровые, и даже если Аббас не хочет быть одним из нас, он должен играть свою роль. Ему придется исполнить свой долг перед мачтой, как все мы уже это сделали или сделаем. Ведро соленой воды на спину, и жизнь продолжается.

Но как он закричал, когда соль попала на его раны. Господи, помоги ему.

Кое-что еще беспокоит разум. На протяжении всей порки у Сэмюэля Лоудена было странное выражение лица. Он не выглядел холодным и жестким, как обычно, когда порол кошкой-девятихвосткой. В этот раз он казался спокойным, как будто его рука была никак не связана с его разумом. И напевал себе под нос. Напевал, стряхивая кусочки плоти с крючьев на кончиках хвостов плети.

22 декабря 1802. Ночью я прижимаю к носу горсть черного песка. Доктор Гудвин посоветовал мне взять с собой горсть песка с острова Святой Елены, но я не замечаю, чтобы запах помогал.

23-е. Обильные росы в течение всей ночи. Опасно для тех, кто спит в гамаках с голой грудью. Я кашлял весь день.

24-е. Несколько бочек соленой свинины прогнили. Выброшены за борт.

25-е. День Рождества. Миска маминого супа из картофеля и лука-порея. Я набираю полный рот супа и выплевываю черный песок. Проснувшись, я не обнаруживаю ни супа, ни песка, только плоское черное небо, и вскоре кто-то, возможно Маркс, просит меня, ради Бога, перестать завывать.

27 декабря 1802 г. Сегодня утром я упал при переноске канатов. Старший штурман отправил меня в трюм, не спросив, в чем дело, и не взглянув на мою ногу. Думаю, он каким-то образом все знает, как и остальные, хоть и держатся на расстоянии. Я сам едва могу выносить собственное дыхание.

В трюме я нашел Банна, привалившегося к стене, свет фонаря тускло освещал его лицо.

– Теплое приветствие из ада, – сказал он.

Доктор Гудвин засунул ему в рот ложку солодового сусла. Банн скривился, затем спросил, можно ли ему выпить свой лимонный сок холодным. Именно так он принимал его на Леди Джейн, и никто на том корабле не заболел. Доктор Гудвин ответил, что воду нужно кипятить, чтобы уничтожить всякую заразу, и велел Банну оставить вопросы медицины образованным людям. Доктор Гудвин перешел к следующему пациенту, скрюченному в тени. Рубашка мужчины была расстегнута на груди, ребра покрыты мокрыми красными язвами.

Это был Сэмюэль Лоуден. Я никогда еще не видел его таким неряшливым, но в его глазах не было ни удивления, ни стыда.

– Боже правый, Томас, – сказал он, – ты выглядишь ужасно.

29 декабря 1802 г. Сегодня Аббас подошел ко мне после воскресного обеда. Я обычно сижу отдельно от остальных и ем быстро, чтобы мое присутствие никого не беспокоило. Он нашел меня на корме, где я доедал галету.

Я спросил, как у него дела. Его напряженная поза была достаточным ответом.

– Ты принимаешь лимонный сок? – спросил он.

Я отвернулся и кивнул. Мы стояли у борта, глядя на волны.

– Томас, я говорил тебе, что был резчиком по дереву у Типу Султана?

Я сказал, что да. Он завис между молчанием и продолжением разговора, словно пытаясь решить, что будет мудрее.

Потом он, не моргая, рассказал мне, как служил в армии Типу во время последней осады, где ему поручили выносить раненых и мертвых. Ему не удалось вынести никого.

– Скотину и то забивают аккуратнее, – сказал он.

Он рассказал мне о том, как на поле боя он упал под тяжестью мертвого человека и как три дня и три ночи лежал лицом вниз под этим трупом. У него были видения. В одном из них Типу Султан склонялся над ним, протягивая руку. Аббас едва не потянулся к ней, выдавая себя сепаям. А потом призрачный Типу Султан растворился у него на глазах; никогда еще он не чувствовал себя таким покинутым и одиноким.