Таня Джеймс – Добыча (страница 18)

– Она делает это каждую неделю уже три года, и в январе поверх моего имени появилась черная полоса. В феврале, она сказала, мое имя исчезло.

– Что это значит?

– Возможно, было два Люсьена Дю Леза. Возможно, второй умер, кто знает? Изабель говорит, что в этих списках постоянно ошибки. – Его глаза блестят и светятся. – Она считает, что теперь я могу спокойно вернуться домой.

Аббас подыскивает нужные слова.

– Машалла[37].

– И я хочу, чтобы ты поехал со мной.

– Во Францию?

– Да, в Руан.

Руан? До этого Дю Лез рассказывал Аббасу только о Париже.

– Руа… – пробует выговорить Аббас.

– Руан, – Дю Лез произносит это слово, словно прочищает горло. – Красивый город. Ты бы продолжил учиться у меня – еще немного часовой механики тебе не помешает. После этого немного основ инженерии, физики, создания механизмов, а затем… – Дю Лез пожимает плечами, – ты сам решишь, остаться или вернуться домой.

– Но когда…

– Из Пондишери отправляются два торговых корабля: один – через месяц, другой – через полгода. Я намерен отправиться на ближайшем корабле, и я бы предпочел, чтобы ты отправился со мной.

– Через месяц, Сахаб?

– Скоро, я знаю. Но я не могу упустить этот шанс. Ты, надеюсь, успеешь попрощаться со всеми за несколько недель?

Аббас уставился в землю, его мысли устремились в будущее, через горы, через моря.

И тут он вспоминает об отце. Отце, который умирает. Аббас никогда не позволял себе думать об отце как об умирающем, но как еще назвать его постоянное угасание, то, как семья ходит вокруг него, прислуживает ему, ожидая того, чему они не могут дать имя?

Когда Аббас упоминает об этом, лицо Дю Леза тускнеет.

– Твой отец. Конечно.

Дю Лез щиплет себя за подбородок, тянется, думает.

– Будет ли его состояние иным через шесть месяцев? Хотел бы он, чтобы ты упустил такую возможность?

Аббас молчит, думая об отце, который в свои самые спокойные минуты смотрит в стену у своей койки, и его желания известны только ему.

– Если так, приезжай на втором корабле, – говорит Дю Лез. – Предупреждаю, что в одиночку это будет нелегко. Само плавание длится год, с многочисленными остановками. А у тебя так мало французского…

– А что сказал Типу? О моем отъезде?

Дю Лез открывает рот, выдыхает.

– Ты не спрашивал?

– Было бы лучше уехать, не спрашивая. Он не узнает.

– Он узнает, когда я вернусь и попрошусь на прежнюю работу.

– Я очень сомневаюсь, что он будет так пристально следить за резчиком по дереву. У него есть проблемы поважнее, если ты не заметил.

Этим разговором они вплотную подошли к измене. От осознания этого кружится голова.

– У Ост-Индской компании новый губернатор, – продолжает Дю Лез. – И я слышал, что у него рука потяжелее, чем у предшественника. Малейшая провокация, вроде этой истории с якобинским клубом и Рипо… – Дю Лез замолкает, ожидая, пока незнакомец пройдет мимо. Потом он делает шаг вперед, это великое, возвышающееся дерево человека, в тени которого Аббас спокойно ходил последние пять лет.

– Тебе не нужно решать сейчас, мой мальчик. Поживи с этой идеей несколько дней, а потом скажи мне.

Крепкое похлопывание по плечу, Дю Лез исчезает в толпе.

Аббас опускается на корточки между корнями баньяна. Наблюдает за проходящими мимо людьми. Вот ходулист, все еще в костюме, за вычетом ходулей – пытается сомкнуть рот вокруг целого пирожного. Лицо мужчины по-прежнему выкрашено белым, но тыльная сторона ладоней темно-коричневая, он не стал ее красить. (Эта нестыковка почему-то тревожит Аббаса.) Ребенок ковыряется в зубах стержнем птичьего пера, мать выбивает его из рук со словами: «Фу! Грязное, выбрось». За ними, на вершине стены, сидит ворона, в идеальной точке, откуда английский солдат мог бы прицелиться из винтовки и выстрелить ребенку в затылок.

Эта мысль шокирует его, как будто он пожелал насилия над ребенком; в безоблачном голубом небе нет никакого насилия, нет насилия и в матери, гладящей мальчика по затылку, продолжающей беззаботно гулять.

4

Дю Лез стоит на пляже в своем суконном пальто, завороженный Бенгальским заливом. Его взгляд следует за складками воды, разбивающимися о берег – головоломку из темных камней, отшлифованных приливом. Позади него Пондишери, город, испускающий пьянящий аромат великолепия с примесью небольшой усталости от того, что он из века в век так привлекателен для нынешних и будущих завоевателей. В этот ранний утренний час Пондишери испускает голубой вздох. Дю Лез чувствует его в воздухе. Он испытывает нечто похожее, хотя по большей части – ошеломлен.

Он едет домой.

Когда он впервые приехал сюда одиннадцать лет назад, Пондишери принадлежал Франции. Теперь же с каждого бастиона развевается английский флаг. Интересно, как выглядели воды залива, усеянные английскими фрегатами, под черным от минометного огня небом. Гид рассказал ему, что французы почти не сопротивлялись. На самом деле, сухо добавил он, единственное, что удалось удержать французскому гарнизону, – это цистерну эля, после которого они были слишком пьяны, чтобы даже сдаться как полагается.

Гид был вежлив, а его французский необычайно гладок. Он проехал с Дю Лезом два дня верхом и доставил его в гостиницу в Белом городе – выходящей к морю части города, которую забрали французские правители, оставив местным жителям Черный город. В рассказе гида не было ни малейшего намека на обиду или возмущение – мастерский спектакль. Он не забыл указать и на две достопримечательности, важные для людей, которых он сопровождал, – ближайшую церковь и французскую булочную через дорогу. Дю Лез обнаружил, что полюбил своего проводника, но тот принял деньги с отрывистой благодарностью и, не оглядываясь, уехал в Черный город.

Уже несколько дней Дю Лез ходит по улицам Белого города, который кажется ему и чужим, и знакомым: все углы и их порядок, фронтоны и колонны, серьезность архитектуры, смягченная оттенками бледно-розового, масляно-желтого, светло-голубого. Прошлой ночью он слушал влетающий в окно шум прилива и гадал, увидит ли он когда-нибудь Аббаса снова.

Достаточно ли он постарался, чтобы убедить мальчика? Объяснил ли он, насколько трудным будет путешествие без спутника и переводчика? Нет, большую часть своей силы убеждения он потратил на базарных торговцев, бегая вокруг и покупая подарки, которые хотел взять с собой в Руан. Он бы никогда не нашел в Европе таких тканей, переливчатых шелков, украшенных зеркальной вышивкой, пашминовых шалей светящихся тонов. Он представляет, как его сестра, Изабель, развернет сари из Канчипурама; возможно, она прищурится и спросит, все ли индийцы одеваются в цирковые цвета.

Блак бы знал, что делать с такими тканями – превратить их в роскошные жилеты и занавески или еще какие-нибудь интересные вещи. Но Блак, как он слышал, где-то в Австрии, если не умер. В Париж возвращаться слишком рискованно: в мастерской и квартире наверняка живут незнакомые люди.

Дю Лез говорит себе, что его больше не тянет к Парижу, к Блаку. Раньше он представлял себе не свою смерть, а то, как весть о его смерти дойдет до его возлюбленного. Вот Блак, упавший на колени на австрийские булыжники. Вот Блак перебирает письма Люсьена, каждое из которых он сохранил; вот он перечитывает их с нежностью и слезами. Как бы он умер, тот другой Люсьен? Вскрыв себе вены? Одолжив пистолет? Отчаяние, которое чуть не сбросило его в пропасть, исчезло; он не знает, как и почему. И все же, хотя сама смерть уже не манит, очарование остается.

В последнее время его занимают возможности новой жизни. В Руане он может начать все сначала, может снять комнату у Изабель и начать с элементарного ремонта часов. Он не против деревенской жизни и работы, которая успокаивает ум. И если все пойдет по плану, Аббас приедет через шесть месяцев. Гильдия будет недовольна тем, что он взял в ученики иностранца. Не говоря уже об Изабель и ее возражениях по поводу размещения в доме индийца, будь он хоть трижды ученик. Это временно, мысленно успокаивает он ее.

Вопрос в том, приедет ли Аббас вообще.

– Почему ты так заинтересован в его будущем? – спросит Изабель, имея в виду «кто он тебе?»

В смысле – «влюблен ли ты в этого человека?» У нее всегда были подозрения.

Любовь – нет. И все же с первого дня знакомства Дю Лез чувствовал влечение к Аббасу, мальчик и его талант были в такой же степени интересны ему, в какой остальному миру они были безразличны.

Дю Лез никогда не думал, что ему понравится быть учителем. Только сейчас, в чудесном возрасте шестидесяти трех лет, он понимает, как это может оживить человека, вернуть былой азарт. И каким наслаждением было наблюдать, как Аббас растет во всех отношениях – в физическом смысле, в мастерстве и житейском опыте, переходя от неуверенных вопросов к открытым суждениям. Но что будет дальше?

Вместо того чтобы покупать шелка, он должен был еще раз встретиться с Аббасом. Он должен был сказать ему: «Когда-то я был таким же мальчиком, как ты, работал в лавке отца, пока дядя не забрал меня и не устроил к часовому мастеру в Париже. Отца я больше не видел – он умер, так и не дождавшись моего возвращения, – но я уже отпустил его. Так же должен поступить и ты. Талант уже привел тебя куда мог, а Типу сейчас обратил свой взор в другую сторону. Тебе нужно время и наставничество. Тебе нужна моя помощь, а мне нужно знать, что я сделал что-то полезное перед смертью».