Таня Джеймс – Добыча (страница 17)

Упоминалось ли уже, что шар падает в вазу, заставляя махаута ударять в цимбалы, отбивая полчаса? Или что все это время вращающийся писарь отмечает минуты своим пером? Или что скорость потока воды должна ежедневно меняться с помощью регулятора, чтобы соответствовать неодинаковой продолжительности дня в течение года?

И это только прототип. Ошибки и измерения делаются снова и снова, их так много, что Дю Лез уже выглядит обеспокоенным, его борода неухоженна, щетина ползет по шее, он вглядывается, что-то бормоча, в глубины книги Аль-Джазари, пытаясь вытянуть ее секреты.

Есть и хорошая сторона: у Аббаса теперь два резчика, помогающие ему в работе. У старого – осунувшееся лицо и кофейный запах изо рта. Молодой гордится своими усами, часто поглаживая их кончик мизинцем. Они – действительно завидная растительность, Аббас о такой может только мечтать. Однако в самом важном смысле Аббас живет жизнью своей мечты. Сколько молодых людей среднего происхождения могут заявить о своей связи с Типу Султаном? Если даже двум другим резчикам обидно, что они работают на такого молодого человека, они скрывают свои чувства.

Был один момент дисгармонии, когда Аббас вышел подышать свежим воздухом и, вернувшись, застал резчиков за разговором о завтраке Типу.

– Говорят, каждое утро он съедает ложку воробьиных мозгов, – рассказывал младший и, иллюстрируя причину, приставил к паху карандаш и поднял его в горизонтальное положение. – Ставлю сто мохуров, это правда.

Аббас взялся за стамеску.

– Я бы не стал делать такие ставки.

– Он пошутил, – сказал старик. – Он даже одного мохура никогда не видел.

С помощью стамески Аббас приподнял длинную закручивающуюся стружку.

– Если бы падишах услышал, как ты говоришь о его способностях, он мог бы внести некоторые изменения в твои собственные.

Долото заскрипело: з-з-з-з-з, з-з-з-з-з. До конца дня резчики не произнесли ни слова.

Аббас не возражает против тишины, ему больше нравится быть наедине с резьбой, со священностью этого занятия. Нравится то, как дерево являет свой ум, как оно устанавливает и отменяет правила. То, что срез нельзя отменить. Что зернистость может меняться в зависимости от среза. Что ждешь продолжение линии в одну сторону, а она отклоняется. Что у тебя никогда не будет полного контроля.

Ночью, ложась спать, Аббас думает об Аль-Джазари, человеке, который начинал снизу, сыне торговца рисом. В этой детали для Аббаса хранится тайна и смысл, которые приглашают его представить себя на месте великого человека. Конечно, он знает, что он не Аль-Джазари и никогда им не будет. У него нет такой головы, чтобы придумывать гениальные устройства, но в последние мгновения перед тем, как уснуть, он видит в воображении флотилию механических лошадей, идеально собранных и скачущих по полю боя, выпуская пули из своих раздувающихся ноздрей размером с кулак. И вереницу механических танцовщиц, кружащихся в каждый час. Танцовщицы были бы одинаковые, с высокими лбами и широко расставленными глазами, как та, которую он встретил танцующей в садах Типу много лет назад. Он больше не видел ее, но помнит до сих пор. Иногда по ночам он воссоздает ее в мельчайших подробностях, и Деви тоже, и в конце концов пачкает свои простыни.

Неважно, что ему не хватает мастерства, чтобы сделать часы с танцовщицами или боевого коня. Ночью будущее кажется ему безграничным, океанским. Будущее еще только готовится испытать его, заставить принять самое трудное решение в его жизни. Его мозг светится идеями, но он еще не представляет, сколько удачи ему понадобится.

3

Наступает сезон сбора урожая, а вместе с ним приходит и фестиваль Дасара, чествующий победу добра над злом, богини – над демоном-буйволом: их раскрашенные чучела высотой с тиковое дерево встретились в вечном бою.

За ареной, на которой происходит основное действие, в толпе гуляет, спотыкаясь, человек на ходулях. Он одет как англичанин: на голове черная шляпа, на лице белая краска, а огромные черные штаны прикрывают ходули. Он делает вид, будто пьет спиртное из бутылки и вдыхает нюхательный табак из жестянки, время от времени показывая шутовские импровизации. Люди проходят мимо него, чтобы занять место на арене, где разыгрывается настоящая драма: огромные олени бьются рогами; слоны сражаются на задних ногах; борцы бросают друг другу в лицо цветочные гирлянды перед тем, как нанести первый стальной удар; пьяных спотыкающихся ослов отправляют в загон к тигру – небольшая комическая разрядка перед боем тигров, сражением, которое заставляет всех дрожать до тех пор, пока победившего тигра не загонят обратно в клетку, а проигравшему тигру, из пасти которого течет кровь, не раздавят голову слоновьей ногой.

Эти зрелища ничем не отличаются от тех, что проводились на этих аренах последние сто лет. Единственное отличие – Часы со слоном. Высотой в два слона, стоящих друг на друге, они возвышаются посреди своего собственного двора.

Аббас перестал следить за работой Часов. Ему гораздо интереснее зрители: как восторг может преобразить человека, заставить в считанные секунды ускользнуть от реальности, как он может сделать это с целой группой мужчин, женщин и детей, так, что все лица засветятся детской радостью.

Есть один зритель, который больше наблюдает за ним, чем за Часами. Светлокожая девушка, в пучке цветок жасмина. Она смотрит так, будто они знакомы.

Как только Часы со слоном останавливаются, к нему подходят люди с вопросами, хотят узнать, что означает феникс, сколько весит золотой шар. Девушка ждет, пока они не остаются одни, делает шаг вперед и маленький реверанс.

– Вы помните меня? – спрашивает она с полуулыбкой, которую он сразу же узнает.

– Мадемуазель Жанна, – отвечает он. Он отмечает, что ее скулы поднялись, а рост сравнялся с его собственным. – Вы стали выше.

Банальная фраза, но она энергично кивает.

– Я почти такая же высокая, как мой отец.

– Как поживает месье Мартин? Он здесь?

– Нет, он больше не посещает мелы[36] после того, как у него украли парик. – Она говорит это с таким удовольствием, будто это она его украла. – А твоя семья, они приехали?

Он не хочет рассказывать, что у его отца помутился рассудок, а у матери за год поседели волосы.

– Они предпочитают не путешествовать.

Она медленно кивает и тянется к своему пучку, как бы проверяя, цел ли он. На мгновение кажется, что им больше нечего сказать. Самое время расстаться, но оба не хотят.

– Ты не устал объяснять, как это работает? – спрашивает она.

– Как работает что?

– Часы со слоном.

Смутившись, он оглядывается через плечо и начинает подробно описывать всю цепочку реакций и историю Аль-Джазари, все это время стоя в радиусе благоухания ее волос.

Наконец она говорит:

– Ну и вещь ты создал.

– Ну, это Аль-Джазари придумал. Мы с Люсьеном Сахабом просто повторили оригинал.

– Возможно, когда-нибудь ты сделаешь вещь, которую будут повторять через столетия.

Он ничего не отвечает; ее замечание слишком близко к его самым заветным мечтам.

Проходящий мимо мужчина прерывает его, чтобы спросить, когда будет следующий показ. Когда перо писаря встанет на одну линию с хоботом слона, отвечает Аббас. Прежде чем уйти, мужчина кивает и бросает взгляд на Жанну и Аббаса, будто находит что-то неподобающее в них двоих, стоящих наедине.

– Мне нужно найти свою тетю, – говорит Жанна, а затем, поколебавшись, протягивает ему что-то в вытянутой руке. – Это тебе. В обмен на юлу, которую ты мне подарил.

Это сложенный платок из белого хлопка, открыв его, он обнаруживает четыре вышитых цветочка, меньше ногтя.

– Я сама его сшила, – говорит она. – Даже узор.

– Это очень красиво, – говорит он, глядя на нее. К ее шее подкрадывается розоватый цвет. Быстро кивнув и сделав реверанс, она оставляет его.

Аббас еще не видит Типу Султана на фестивале.

– Ну, – говорит Дю Лез, прогуливаясь по меле с Аббасом, – прошло всего две недели.

(Две недели назад умерла жена Типу Хадиджа Бегум. Из четырех его жен она была третьей любимой. Первая и вторая любимая тоже умерли, и он остался с первой женой, которая не была ни его выбором, ни любимой, но по-прежнему настаивала на том, чтобы ее называли Типу Бегум.)

Дю Лез уводит Аббаса от Часов – по срочному вопросу, по хорошему срочному вопросу, а не по плохому, уточняет он. Он неторопливо идет к прилавкам с едой, почесывая укусы на тыльной стороне ладони: комары тоже нашли себе ужин.

– Ты видел Жанну Мартин? – лукаво спрашивает Дю Лез. – Она тебя видела. Сомневаюсь, что она видела что-либо еще.

Аббас делает вид, что не слышит, они идут мимо запахов жареного в масле теста, рядов молочных сладостей в форме шариков, коробочек и цветов. Розы и жасмин свисают влажными гирляндами, такими свежими, что пчелы все еще роятся в цветах в поисках нектара. Дю Лез останавливается, чтобы купить два бумажных рожка теплого арахиса. Под баньяновым деревом, на некотором расстоянии от мелы, он передает один рожок Аббасу и поднимает свой в воздух.

– За новые перспективы! – говорит он.

Нетерпение Аббаса растет. Дю Лез забрасывает несколько орешков в ухмыляющийся рот, нагнетая драму.

Дю Лез получил письмо от своей сестры во Франции. Сестра – набожная женщина, каждое воскресенье ходит в христианскую церковь, где молится о его благополучном возвращении, затем идет в город и проверяет списки эмигрантов, чтобы узнать, слушает ли ее Бог.